Полное собрание стихотворений 

Палитра

Светлой памяти 
моего незабвенного отца и друга, 
академика И.Е.Крачковского

I

1

В тот час, когда в душе угас почти совсем
Неповторимый бред вчерашнего порыва, - 
Как медленны тогда созвучия поэм,
Как грусть полутонов особенно красива...

Душе, уставшей жить в безумии былом,
Еще дороже жить почти неуловимо...
– О, только для того и стоит быть огнем,
Чтоб в воздухе потом растаять легким дымом!..

2

В глазах твоих почти нездешняя печаль.
И вот мои глаза печальны тоже ею.
Я душу всю твою хотел бы взять; мне жаль,
Что позволяешь ты... - и что я не сумею...

Безумно сказочно, мучительно светло
Мне кажется всегда все то, что мной любимо,
И сколько чудных грез поэтому прошло,
Едва задев меня, едва отдавшись... мимо.

Как много тонких рук я мог бы взять в свои,
Когда б я только был не так всегда печален!
Я знаю, сколько их стихи мои вплели
В узор вечерних снов своих прозрачных спален...

Я знаю хорошо, я знаю наизусть
Всю робость грез моих и всю мою небрежность,
Слова, которых я жалел развеять грусть,
Разлуки, чью не смел убить я неизбежность.

Я помню (я еще ребенком был тогда)
Сверкающий залив и неба купол синий,
И дачу, где я жил, и море, где вода
Смывала желтых пчел с нагнувшихся глициний.

Я помню, я любил их приторных цветов
Орнамент трепетный, - любил одно их имя;
Как часто был тогда я их сорвать готов,
И унести к себе и надышаться ими...

И вот я до сих пор не знаю отчего:
Боязнь ли сторожа, отъезд ли наш случайный, - 
Но я не тронул их, из детства моего
Их образ унеся, томительный и тайный.

Я вспоминаю вас, глицинии весны!
Я для вопросов всех нашел печаль ответов,
И для меня теперь вы властно сплетены
С туманной чередой неясных силуэтов.

И ваших гроздий тон и странный ваш изгиб
Теперь слились во мне, - и виноваты вы же! - 
С руками, что вчера меня обнять могли б,
С глазами, что в мои смотреть хотели ближе,

Со всем, что я любил и между тем не смел
Назвать моим, со всем, что быть моим могло бы!
Кто знает?.. может быть, я сам того хотел...
Я вспомню это все уже почти без злобы...

Почти... И только сны вечерние мои
Печалить будет тень сплетенных ваших линий:
Глицинии, - моей прообразы любви,
И женщины, - моих прообразы глициний!

3. Un pastel

Ей скучно повторять заученные гаммы.
Ее зовет весна, игрушки, спящий сад.
А тут ей только вечно говорят:
«Жинетта, вы ленивы, вы упрямы!

Вы не умеете держаться даже прямо!»
И легкая печаль туманит детский взгляд...
– Ее зовет весна, игрушки, спящий сад.
Ей скучно повторять заученные гаммы.

Меж ставень полосой ворвался яркий свет:
Он зажигает стол, забытых роз букет
И кудри светлые склонившейся головки.

На сумраке стены темнеет ряд картин,
И под рукой небрежною и легкой
Рассказывает сказки клавесин.

4

Вам странно, отчего последний разговор,
Который Вы со мной теперь иметь хотите,
Назначил я Вам так невежливо, - простите, - 
На улице... Какой необъяснимый вздор!

Но слушайте: теперь зима; пушистый иней
Обрисовал давно перила у мостов;
На набережной и в аллеях островов
Снег - утром золотой, а вечерами - синий.

Теперь уже зима. А знаете, зимой,
На улице, где жизнь поспешна и случайна,
Все кажется одной необъяснимой тайной; - 
Пусть ею будет Вам последний образ мой.

Там, в яркой тишине гостиной освещенной,
Я не сумел бы скрыть от Вас мою печаль, - 
Я, написавший Вам, что мне почти не жаль
Любви исчезнувшей и дружбы расплетенной.

Я там казался бы и странен и смешон.
А здесь... Вы ничего здесь не поймете точно!
Кто знает, почему, случайно иль нарочно,
Воротником пальто мой голос заглушен?

Кто знает, просто ли сейчас я оступился,
Когда я с Вами шел по скользкому мосту, - 
Иль понял, что пора убить мою мечту,
И этой же мечте в последний раз молился?

Кто знает, для того ль в карманы я сейчас,
Чтоб только их согреть - свои засунул руки,
Иль я сжимаю их от злобы или муки,
Что ими удержать я не сумею Вас?

Кто знает, отчего я на прощанье мало
Скажу Вам, - нету сил иль фразы не слышны?
Поэтому иль нет глаза мои грустны?
И что это: слеза иль просто иней талый?..

5

В тот день, когда судьба разъединяет властно
Двоих, которые хотели бы напрасно,
Хотя б на несколько часов еще, продлить
Давно любимых грез невидимую нить;
Когда судьба двоих уводит без возврата
От незабытых снов недавнего «когда-то»
Путями разными в неведомую даль, - 
Она на них двоих дает одну печаль.
И разделить ее, одну, между собою
Они должны тогда, как знают, - и порою
С собою равную уносит каждый часть;
Но если новым сном уже другая власть
Кого-нибудь из двух коснется по дороге, - 
Другой, в безумном сне, в мучительной тревоге,
Надолго, может быть, в загадочную даль
В одних своих глазах уносит всю печаль.

Мой друг, я помню сам, что, расставаясь с Вами,
Я встретил грустный взгляд печальными глазами.
Я знаю, поровну тогда между собой
Мы разделили грусть. Но длинной чередой
С тех пор прошли года в душе моей усталой.
И вот с недавних пор и мне казаться стало,
Что прежняя печаль в глазах моих сильней.
Не потому ли, друг, что промелькнувших дней
Для Вас теперь уже туманней очертанья?
Не потому ли, друг, что Ваша часть страданья
Из Ваших перешла во взгляд моих очей?
О, скоро, может быть, через немного дней - 
Вы все забудете! А я... - а я невольно,
Но зная, почему мне так безумно больно,
С собою унесу в глазах моих, - о пусть! - 
Всю грусть… Всю эту грусть… Всю эту нашу грусть!..

6

Душа моя - вечерняя гондола
На зеркале опаловом канала,
И фельц ее, снаружи без узора,
Внутри обит материею алой.

Ее ведет какой-то странный кормчий,
Всегда печальный и всегда влюбленный,
И песнь его то тише и то громче
В ночной тиши лагуны полусонной.

Душа моя - вечерняя гондола
На зеркале опаловом канала.
Она увозит мимо Сан-Паоло
Усталых женщин с конченного бала.

За силуэт небрежный или строгий,
За чистоту или греховность взора,
Она во всех них влюблена немного - 
И все ее забудут слишком скоро.

В часы рассвета иль в часы заката,
Когда томит неясная истома,
Она какой-то грезою объята,
К чему-то невозможному влекома.

Ее зовут, зовут далеко в море
И крылья чаек, и волны опасность,
Но странный кормчий с грустию во взоре
Ее полета сдерживает властность.

Ей не видать безбрежность синей дали,
Ей не дышать соленой пылью пены:
Ей суждено на блекнущем канале
Седых дворцов стеречь немые стены.

Ей суждено услышать только сказки
Забытых rio, струн гитары пенье;
Ей суждено узнать одни лишь ласки
Улыбки, взгляда и прикосновенья,

И близ пьяцетты, у пустого мола,
Грустить о том, что это слишком мало...

На зеркале вечернего канала
Моя душа - вечерняя гондола...

7

В этот снег и вьюгу, в этот страшный холод
Мне еще роднее, мне еще милей
Тот букет фиалок, что сейчас приколот
На меху пушистом у груди твоей.

Пусть оно жестоко, может быть, немного,
Пусть цветы завянут раньше, чем всегда, - 
Осудить я это не сумею строго,
На вопрос об этом не отвечу «да».

Твой букет напомнил легкими цветами
Ту любовь, которой жизнь моя полна:
Как и в нем, в ней столько грусти временами,
Как и он, порою так проста она.

Как и он, завянет бесконечно скоро,
Как и он, бесцельна даже, может быть;
Расставаясь тихо с их двойным узором,
Я ее сумею, как его, забыть.

Но я знаю все же, что она недаром
Грустью напоила взгляд моих очей,
Что она мне будет самым лучшим даром,
Самой лучшей сказкой юности моей,

Что она дает мне бесконечно много,
Что, благодаря лишь только ей одной,
Я пройти сумею долгою дорогой
С чем-то очень светлым в памяти больной.

И что чувство это в этот страшный холод
Мелких увлечений и пустых страстей - 
Тот букет фиалок, что сейчас приколот
На меху пушистом у груди твоей. 

8-9. Les deux sonnets de l'amoureux de Colombine

Т.П.Карсавиной

«Карнавал» Шумана 
Балет Фокина 

1. После спуска занавеса

Незваным я пришел на этот карнавал.
Я не знаком ни с кем. И лишь одна Эстрела,
С улыбкою своей и долгой и несмелой,
Сказала мне слова... но я их не слыхал...

И я иду один. Едва светает... Бал
Уже окончился. Я помню, - скрипка пела...
И в памяти моей какой-то образ белый
Остался... - Эта ночь безумна... Я устал...

У длинного стола, где догорают свечи,
Пьеро! - ты, может быть, мечтал о той же встрече?
Но ты ушел; твой стул теперь стоит пустой...

Я сяду на него и черным силуэтом
На фоне скатерти и дали золотой - 
Я буду ждать ее... Я буду час поэтом...

2. Jalousie

Меня безумно злит Ваш пестрый арлекин!
Вы любите его печальными глазами...
Скажите, отчего он так обласкан Вами?
Он недостоин Вас, царица коломбин!

Пусть вместе вы сошли со стершихся картин:
Ужимки и прыжки нельзя любить годами!
Сознайтесь, ведь уже он был несносен в раме!
Он так шокирует мой поэтичный сплин!

Он беззаботен, пусть, его апломб безмерен;
Вы не находите? - Он слишком в Вас уверен!
Я вызову его сегодня на дуэль!..

Мы будем драться там, у длинной балюстрады,
В рассветном воздухе, туманном как пастель...
И буду я убит... - И будете Вы рады.

10

Как мало белых роз осталось для тебя
В душе моей, душе моей мятежной!
Одни я подарил, любя и не любя,
Другие сорваны бесцельно и небрежно.

Кто может запретить проснувшейся весне
Цветы свои дарить без отдыха и счета?
Вся молодость моя принадлежала мне.
Я не сумею в ней отдать тебе отчета.

Теперь, когда душе понятней и больней
Все эти первые, безумные утраты,
Когда ее цветы ветрами долгих дней
Так бессознательно и так бесцельно смяты,

Когда моя мечта опять горит огнем,
А белых роз в груди осталось слишком мало - 
Мне грустно, что в своем безумьи роковом
Их молодость моя так щедро раздавала!

– Последние цветы в груди моей горят...
Я их отдать забыл иль их сорвать забыли?
– Прости, что я дарю их грустный аромат
В обмен за чистоту твоих весенних лилий!

Прости, что лучшего тебе я не принес
И что для твоего венчального букета
В груди моей не хватит белых роз...
– Прости меня, прости меня за это!..

11. Ее письма

Я помню, - я их знал когда-то наизусть,
И самому себе я повторял повсюду
Их фраз несбыточных доверчивую грусть...
Я их почти забыл, - я их совсем забуду...

Теперь они лежат на письменном столе,
Но бросить их в огонь мне не хватает силы.
– Пускай они порой почти чужие мне,
Пускай порою мне они почти не милы,

Пускай созвучья их для сердца моего
Почти утрачены, почти уже неясны, - 
Я оставляю их... - хотя бы для того,
Чтоб как-нибудь потом найти их бред напрасный,

Чтоб ими разбудить мою былую грусть,
Их тихим шелестом напомнить трепет дальний
И лишний раз сказать с улыбкою печальной:
«Я помню, - я их знал когда-то наизусть...»

II

Муза Дальних Странствий...
Н.Гумилев 

12

Уйти, уйти от всех! На Гарда или Комо,
В деревне, в комнате с распахнутым окном
Жить одному! Мечтать! Не думать ни о ком!
Почти что никогда не оставаться дома!

Забыть, что где-то есть далекий силуэт,
Чью тень мои глаза любили и искали;
Влюбиться в шепот вод и в ширь лазурной дали,
На почту не ходить и не читать газет.

От ласковой зари до яркого заката
Бродить в густой тени покинутых садов
И с грустью понимать, что слишком мало слов,
Чтоб объяснить все то, чем сердце так богато.

А тихим вечером, когда на глади вод
Огней береговых играют отраженья, - 
На пристань уходить, чтоб видеть на мгновенье
С другого берега зашедший пароход.

На низкой палубе, где образы неясны,
Где лампы тусклые дают неяркий свет,
Найти какой-нибудь случайный силуэт
И полюбить его бесцельно и напрасно.

По узким улицам уйти к себе, домой,
С душою радостной и грустною улыбкой,
И у чужих ворот, в тени оливы гибкой,
Заслушаться до слез какой-нибудь плохой,

Какой-нибудь плохой, ненужной, старой скрипкой...

13. Венеция

Простора шумного сверкающей пьяцетты
Милее улиц мне забытых тишина.
В них столько прелести! - и вновь покорена
Их лаской тихою печаль души поэта.

Их тень зовет меня, и в мягком полусвете
По плитам скошенным и узким ступеням
Иду, иду вперед, куда? - не знаю сам,
И радость тихая звучит в моем ответе.

Вот улица одна окончилась. Подъем
На стройный мост. Минутный свет кругом;
Внизу - зеленых вод канала плеск печальный.

Один... И в тишине так ласково звенит
И этот плеск о дремлющий гранит,
И монотонный крик гребцов гондолы дальней.

14. Davos, Arosa, Leysin...

Л. А. З.

Я знаю девушек: одни они живут
В бесцветных комнатах швейцарских санаторий.
Они недавно лишь приехали и вскоре
Уйдут, как те ушли, что жили прежде тут.

Скажите это им, - они вас не поймут.
Доверье детское в их обреченном взоре.
Они повторят вам в прощальном разговоре,
Что вас они к себе, - ну, скажем, в Лондон, - ждут.

Обед их в шесть часов. Они ложатся рано.
Цветные томики французского романа
Сиделка отберет и спрячет под замок.

Досадно и смешно. Бранятся, хмурят брови, -
И пробуют заснуть, прижав к губам платок,
В котором иногда бывают пятна крови.

15

Profils perdus
Paul Bourget

В Ментоне, Ко, Флоренции, Довиле
Или в Mont d'Or?
В Палас-отель, в отель Регина или
В отель Виндзор?

В трамвае, парке, hall'е иль гостиных,
И сколько раз,
В былые дни моих поездок длинных
Встречал я вас?

Вы были всюду та же и не та же,
И я не знал,
Знаком ли я был с вами или даже
Вас не видал.

Вы были то блондинкой, то брюнеткой,
И я привык
Слыхать под вашей спущенной вуалеткой
Чужой язык.

Порою вы печальной мне казались,
Зато потом
Вы так безумно весело смеялись
Над пустяком.

И мне печаль иль радость вашей речи
Была мила...
То кружева ласкали ваши плечи,
То шеншила...

Вы каждый раз других духов любили
Цветную пыль:
Вы l'Origan в два дня переменили
На Roses de Nil.

Лишь иногда, в обмане неизбежном
Банальных фраз,
Обманы слов, бесцельных и небрежных,
Сближали нас.

Зато порой, не обменявшись взглядом,
Мы по часам
В ином кафе сидели с вами рядом
По вечерам...

Всегда в плену моей мечты неясной,
В семнадцать лет
Я полюбил надолго и напрасно
Ваш силуэт.

Как много вам элегий и печали
Я подарил!
О, если б вы хотя немного знали,
Как я любил!

Но грусть моя вас каждый раз теряла
То там, то тут... - 
Ведь нас судьба всегда соединяла
На пять минут!

Но я привык к печали безотчетной
Подобных встреч,
И я сумел ваш образ мимолетный
В груди сберечь...

В какой стране, в каком отеле шумном,
В который раз,
Влюбленный в вас бесцельно и безумно
Я встречу вас?

В cafe Regence, на rio di Foscari,
На rue Gounod?
В bois de Boulogne, в уютном sleeping car'е
Иль в казино?

В Ментоне, Ко, Флоренции, Довиле
Или в Mont d'Or?
В Палас-отель, в отель Регина или
В отель Виндзор?

16

Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини,
Венчавших славою печаль его чела,
Сама Италия с улыбкою дала
Живую красоту своих волшебных линий:

Изгиб стены, рисунок стройных пиний,
Неясный силуэт забытого дворца
И трепетный узор садов, где без конца
Горит орнамент роз, азалий и глициний.

Ему подарены, и в блеске ваз живут,
От Комо - аметист, от Капри - изумруд,
А пурпурный закат на зеркале Канала,

На rio спутанных Венеции моей - 
В изгибах легких ваз, среди других камней,
Горит созвучием рубина и опала.

17

Ты помнишь? - мы были в Версале
В осенний задумчивый день.
Мы шумный Париж променяли
На эту бесшумную тень.

Ты помнишь, как серые стены
Нас вывели в вянущий сад?
Как ты покупала мадлэны,
Как ты не хотела назад?

В аллеях листы монотонно
Летели с деревьев к земле,
В замолкших фонтанах Латоны
Грустили на желтом ковре.

И там, где туманней и глуше,
Где все в неразбуженном сне, - 
Нашли мы этюды la Touch'а
В сонетах Henri de Regnier.

В бассейна бестрепетном лоне
Твой образ терялся и гас.
На этом загадочном фоне
Все было загадкой для нас.

Ты помнишь? В уютной коляске
На нашем обратном пути
Мы только молчали, как в сказке,
Мы слов не хотели найти.

Все то, что вернуться могло бы,
Нам было так трепетно жаль, - 
И после мы поняли оба,
Что мы полюбили Версаль.

18. В саду одной из старых вилл, на Комо

«Да, этот сад дает немало мне хлопот!
Как только умерла графиня, сын графини
В Париж уехал; там живет он и поныне;
Не вижу я его уже который год.

Все пишет только мне: убавь, убавь расход.
Живет он широко; читал о нем в газете.
И вот пришлось совсем забросить розы эти,
А жалко: - кое-как весь сад теперь растет!..»

Садовник замолчал... Спускалася прохлада...
Аллеи узкие покинутого сада
Грустили в сумраке вечерней тишины...

Кусты последних роз ко мне склонились ниже,
И мне послышалось: «мы умереть должны: - 
Цветы оранжерей так дороги в Париже!»

19. Амальфи. Монастырь

Сквозь рамку белую старинной колоннады
И ветви пыльные скучающих олив
Сверкает небосклон, и город, и залив,
К которому сойти зовут ступени сада.

Быть может, там, внизу, и воздух и прохлада,
Но солнца южного так радостен призыв, - 
И жалко двигаться... Сегодня я ленив;
Мне чудно хорошо, мне ничего не надо...

И мне мерещится сквозь дымку снов моих
Какой-нибудь монах, который меж других
Здесь так же сиживал и так же спал, наверно,

В дни жаркие, пыхтя, сосал большой лимон,
Дарами прихожан смущал неверных жен
И в келию таскал из погреба фалерно.

20 

Вы в hall'е моего отеля
Сегодня были в пять часов;
Пройдя по бархату ковров,
Вы на одно из кресел сели.

Вы две газеты просмотрели,
Пока швейцар, без лишних слов,
Принес вам список всех жильцов
За две последние недели.

И над бумагой небольшой
Вы наклонилися. Порой
Ваш взор туманился заботой.

Вы просмотрели, не нашли,
Вздохнули, встали и ушли... - 
Я полюбил вас отчего-то!..

21. Фьезоле. Монастырь св. Франциска

Как ни старался я монаху объяснить,
Что год тому назад, свободно, без преграды,
По узким келиям и по аллеям сада
Часами целыми один я мог бродить, - 

Меня не согласился он пустить;
И отвернулся я с невольною досадой.
О, только пять минут, - мне большего не надо!
За пять минут я все успею пережить!

Но он захлопнул дверь, и только на мгновенье
Увидел я аллей знакомых направленье,
Колодец с розами, узор седых олив

И ту скамейку, где с безумною печалью
Я столько раз мечтал, о мире позабыв,
Глядя, как небосклон сливался с синей далью...

22. Воспоминанья об Италии

О, эти мелкие, прелестные детали
Поездок! Реализм меж этих вечных снов!
Журнал, потерянный в тиши пустых садов;
Билет, украденный в Болонье на вокзале;

Лимон, зацепленный гондолой на канале;
Мошенник, знавший пять нелепых русских слов;
Плохой бенедиктин в Орвьето; семь часов,
Что в Кьюзи, кажется, мы пересадки ждали...

Воспоминания еще недавних дней,
Картины лучшие Италии моей, - 
Простите! - в памяти я вас поставлю рядом

С мальчишкой, что просил подачки битый час,
С ризотто спорченным и этим псом, что раз
Я в Тиволи кормил швейцарским шоколадом!

III

23

Печаль моих стихов я посвятил давно
Глазам задумчивым, глазам печальным вашим.
Им было, помнится, в моих читать дано:
Они поэтому еще мне были краше.

Теперь вы далеко... Я знаю, вы уже
Забыли обо мне. А я... - сознаться больно, - 
Но сердце новым снам и новой госпоже
Молилося не раз, хотя бы и невольно.

– Быть может, как-нибудь случайно к вам дойдет
Та книга, где мои заставлю вянуть песни,
И ваш забывший взор с досадою прочтет,
Что кто-то для меня был даже вас прелестней.

И будет странно вам. Среди знакомых строк
Вам что-то станет вдруг безумно незнакомо;
И вы прошепчете: «Он так писать не мог!
Я вместе никогда с ним не жила на Комо!

Я говорила “Вы”! Мои не те меха!
Фиалок никогда я не ношу весною!»
Но что-то вдруг блеснет сквозь диссонанс стиха
Какой-то ласкою знакомою, родною...

И это чуждое для вас по временам
Вам так покажется на прежнее похоже, - 
И не поймете вы... Поймите же, что все же
Печаль моих стихов я посвящаю вам!..

24

У Музы моей золотистые кудри,
Небрежный и ласковый взгляд;
Туманные слезы плененных жемчужин
На пальцах усталых горят.

Она не одета в прозрачные ткани
Иль в ярких материй узор;
На ней, как в простом современном романе,
От Ворта закрытый tailleur.

Какой-нибудь камень, чудесный и редкий,
В ее не играет кудрях.
Черты закрывает густая вуалетка,
Перчатки на тонких руках.

Весенних фиалок букет ароматный
Приколот к ее шеншила; - 
Она непослушна... она непонятна...
Она бесконечно мила...

По целым неделям порою, быть может,
Ко мне не заходит она;
Тогда мое сердце почти не тревожит
Мираж мимолетного сна.

Бесцельно проходят часы за часами,
Мой вечер мучительно тих,
И я разрываю, листы за листами,
Начало элегий моих.

Но часто, в часы одиноких мечтаний,
Когда за рабочим столом
Я жду невозможных и странных свиданий,
Скучаю, не зная о ком;

Когда в моем сердце сильнее рыдает
Печаль непонятного сна, - 
Я слышу, как двери она отворяет,
Я вижу, как входит она.

С небрежной улыбкой, с насмешливым взглядом,
Она - и я это хочу! - 
Садится со мною доверчиво рядом,
Плечом прикасаясь к плечу.

Упрямые кудри лениво отводит,
Снимает перчатку свою,
По белой бумаге внимательно водит
Послушную руку мою.

И я отдаюсь мимолетным миражам,
И долго, близка и нужна,
Слова за словами, за фразами фразы
Мне тихо диктует она...

И вечер проходит, и сказкою хмурой
Играет метель за окном.
Высокая лампа в плену абажура
Горит одиноким пятном.

Неясною лаской, истомой невнятной
Касается дрема чела,
И легких фиалок букет ароматный
Грустит на ее шеншила...

25-26. В Финляндии

Зимние акварели 

1. На воздухе

Пусть колокольчик пел под красною дугой
Так недогадливо и так немузыкально,
Но в медленном плену дороги снеговой
Мне было без него достаточно печально.

Лошадка шла сама, не тронута вожжой,
В вечерней тишине уже тускнели дали,
И я не мог простить, зачем я слишком твой,
Когда твои глаза в мои глядеть - устали.

Ты, кажется, спала. Под шляпкой меховой
Я смутно различал лица изгиб овальный,
А колокольчик пел под красною дугой
Так необдуманно и так немузыкально!

2. В комнате

Тюльпаны желтые в березовом горшке
Поставлю я к себе на узкое оконце.
Сосульки длинные висят на желобке:
В них ночью спит луна, а днем гуляет солнце.

В веселой комнатке один я целый день.
Смотрю на яркий снег, на сосны, на дорогу,
Читаю, если мне писать бывает лень,
И ночью, перед сном, молюсь немного Богу.

Но не приходишь ты... А если б и пришла,
То будут ли тебе достаточно понятны
Упреки в комнате, которая светла,
Где солнцем зажжены ликующие пятна?

27

Осень близко. Желтый лист мелькает,
И опять до утренней зари
Ранний вечер тихо зажигает
Вдоль пустынных улиц фонари.

Облака так низко над землею,
В тихом зале скучно и темно,
И дожди минутные порою
Тяжело и резко бьют в окно.

Осень близко... В парке, на озера,
На пруды заросшие кругом,
Тихо рея, листья лягут скоро
Золотым и трепетным ковром.

Зашуршат аллеи под ногами,
Белых астр поблекнет красота,
В серой дымке, в ласковом тумане
Дальний лес потонет, как мечта.

Новых грез вернется мне ошибка,
И опять, - и это мне не жаль, - 
Опьянит меня своей улыбкой
Старый друг, осенняя печаль...

28. Маленькую маркизу отвозят в монастырь

Ее всю ночь баюкало в дормёзе,
А рано утром кучер и лакей,
С поклоном низким, подарили ей
По самой яркой, самой красной розе.

Еще прохладой веяло в лесу;
Из-под колес спасалися гурьбою
Лягушки; длинный хлыст сбивал порою
С прозрачных листьев яркую росу.

В жеманной речке отражались ивы;
Цвели луга; неслось жужжанье пчел;
Спала деревня; у стены осел
Жевал репейник и смотрел лениво...

Чтоб вылезти и чтоб нарвать цветов
На ярко-синей, радостной полянке,
Она щекочет шею гувернантке
Прикосновеньем легких лепестков.

Но та строга, неумолима даже:
«Нам надо быть к семи в монастыре!
Он там, ты видишь, - слева, на горе».
И поправляет ленты на корсаже.

Ах да, она забыла! - ночью ей
Виконт приснился, - что за сон чудесный!
Он говорил: «маркиза, вы прелестны!»
И руки целовал ей до локтей.

А тут ее на много лет запрячут
От этих всех загадочных вещей,
Оденут скверно и прикажут ей
Весь день молиться... - и маркиза плачет...

А в гору медленно ползет дормёз;
Фруктовый сад, стена, фонтан, ворота...
Подножка щелкнула; развеяна дремота,
И падают из рук стебли увядших роз...

И мать-игуменья встречает на дорожке
Ту, что с собой Мадонне принесет
Три тысячи французских ливров в год,
Вопрос в глазах и две прелестных ножки...

29

Прозрачное раннее утро дышало весенней прохладой,
Вершины деревьев горели под лаской луча золотого.
Он шел по заглохшим аллеям забытого старого сада
Любимую женщину с грустью увидеть в объятьях другого.

Он знал ту аллею, в которой они назначали свиданья:
Там гуще сплеталися ветви, теснее ложилися тени,
И так безотчетно дарили неясное благоуханье
Акации желтые грозди и белые ветки сирени.

И он их увидел, где думал. Они говорили, и внятно
Весеннее утро будили их юные, смелые речи:
А утро уже просыпалось, и ветер ласкал ароматный
Ее непослушные кудри, ее обнаженные плечи.

В руках ее - ветка сирени; к губам прижимая неясно,
Она отдает ее после с капризной улыбкой другому.
О, как он тогда ненавидел, безумно, мучительно, властно,
И белую ветку сирени, и неги весенней истому!

И сколько стоял он - не помнил. Когда же очнулся, то было
Все тихо и пусто, и только порою, угрозой несмелой,
Еще не заснувшая злоба послушную память будила,
И белая ветка сирени на старой скамейке белела.

Душистым, проснувшимся ветром пахнуло; листва зашептала;
По гравию узкой аллеи, мелькая, забегали тени.
– Он тихо нагнулся и поднял, и, чтобы она не завяла,
С собою унес он с улыбкой забытую ветку сирени...

30. Летом

Георгины на круглом столе
Побледнели с потухшим закатом...
Вы зайти обещали ко мне
С сенбернаром и маленьким братом.

Я велел принести на балкон
Старомодные синие чашки.
Мой заброшенный сад напоен
Ароматом некошеной кашки.

Этот милый минутный визит
Будет все же почти не визитом!
У меня шоколад и бисквит:
Двое младших займутся бисквитом!

А для вас... а для вас у меня
Есть цветы небольшого букета,
Тихий вечер июльского дня
И четыре неясных сонета...

Будет тихо... Сквозь ветви берез
Долетят монотонные стуки...
Сенбернара обиженный нос
Нам уткнется в сплетенные руки...

Головенка с большим хохолком
Оторвется на миг от бисквита:
«Расскажи-ка еще мне, как гном
От колдуньи забрался в корыто!»

Шелест листьев... Спадает жара...
– Я забыл все рассказы про гнома!..
Но куда вы? - «Домой. Нам пора.
Я давно обещала быть дома».

Сенбернар от восторга хвостом
Опрокинет забытые чашки.
Торопясь, мы пойдем вчетвером
По ковру темно-розовой кашки.

Мальчуган на изглоданном пне
Снимет домик со скользкой улитки.
– О, позвольте, пожалуйста, мне
Проводить вас до старой калитки!

Я открою... закрою... мелькнет
Вдалеке ваша шаль голубая...
Эта ночь, - она скоро придет...
– Добрый вечер, моя дорогая!

31

В саду, где май сверкал и где цвели цветы,
В аллее, где сирень горела сказкой белой,
Моей любви мучительно несмелой
Я вам сказал желанья и мечты.

И вы ответили… Уже не «вы», а ты…
Но все прошло так быстро, так нежданно...
Мы разошлись уже, когда в саду туманном
Кружились первые осенние листы...

Когда-то, чтоб еще безумней было счастье,
Весна коснулась нас своей волшебной властью;
Теперь же осень грустно убрала

Листвой увядшею, эмблемой страсти дальней,
Аллею, по которой ты ушла, - 
Чтобы разлука нам была еще печальней...

32

А.А.Таскину

Закат был золотым, а ночь потом пришла
Такою медленной, такою странно синей...
И синяя печаль мне на душу легла,
Как на душу пчелы умершей меж глициний.

Почти что хорошо. Не закрывая глаз,
Живу как будто бы с закрытыми глазами.
Я знаю, я вплету в узор певучих фраз
Слова, которые нельзя назвать словами.

Почти что хорошо. Почти. И только жаль,
Что завтра будет то, чего сейчас не надо,
Что эта синяя, бездонная печаль
Уйдет из глаз моих, как эта ночь из сада;

Что завтра буду я опять, опять собой,
Что солнце медленно зажжет цветы глициний,
И сердце вырвется разбуженной пчелой
Навстречу золоту из этой сказки синей!

И хочется, чтоб все окончилось не тем,
Чем кончиться должно, а новой, долгой тайной,
И чтоб в моих глазах осталась бы совсем
Печаль, которая пока еще случайна...

33

Я боюсь: не такими мечтами,
Как мои небольшие мечты,
В своем сердце, предутреннем храме,
Засветишь незажженное ты.

Я пришел для неясного счастья,
Я одной только сказки хочу,
Я хочу мимолетно, не властью,
Прикасаться к душе и плечу.

Мне казалось в часы моей скуки,
Что о том же скучаешь и ты,
Что твои запрокинуты руки
В октябре, когда вянут листы.

Мне казалось, что мягкого тона
Тишина твоих платий и снов,
Что ты любишь утят, анемоны
И печаль моих длинных стихов.

Мне казалось... Мне только казалось...
Мне, вернее, хотелось, чтоб ты,
Как безоблачный день, отражалась
В синеве моей первой мечты.

Но потом я подумал: «А если
Только грезам усталым моим
Силуэт в темно-розовом кресле
Показался родным и больным?

Может быть, ты безмерно чужая?
Может быть, ты печальна не тем?»
И с тех пор я боюсь... я не знаю...
Я моих не кончаю поэм...

И с тех пор начало мне казаться,
Что ты стала иной, чем вчера:
Разучилась цветам улыбаться, 
Забываешь грустить до утра.

Что ты хочешь чего-то другого,
Чем мои небольшие мечты,
Что обману красивого слова
Отдаешься зачем-то и ты.

И пока я враждую с собою
И гадаю, ты та иль не та, - 
Ты моею усталой рукою
Мной самим от меня заперта.

И я знаю теперь безвозвратно,
Что я больше не буду твоим:
Я мечтал о слегка непонятном,
О желаньи, скользящем как дым;

Я мечтал о простых разговорах,
О букетах фиалок, - не роз,
Об одном только жесте, которым
Поправляют изгибы волос;

Об улыбках, как в старом романе,
В позабытом, наивном саду...

– Я найду! В этом русском тумане
Я себе небольшое - найду!

34. Упрек

Ты иногда меня почти любила;
И не сердись: я говорю «почти».
А если ты забыла, то прочти
В моих глазах все то, что ты забыла.

В томительный и длящийся узор
Не сплетены судьбою жизни наши.
Ты - отнята; но я из тех, чей взор
Допьет до дна святую горечь чаши.

Пусть будет так. Но страшен мне недуг
Моей души, привыкшей к грезе вольной.
Мой дорогой, мой нехороший друг,
Мне иногда бывает слишком больно...

И медленно, но зная все пути,
В мои глаза, покорные бессилью,
Приходит, чтобы больше не уйти,
Печаль любви, которой смяты крылья.

35. Песня русского Пьеро

За модой небо не следит
И этой ночью, за опушками,
Свою улыбку утаит
Вуалью с золотыми мушками...

И я, опаловый Пьеро,
Иду дорогой лунной, длинною,
И все кругом напоено
Моей печалью мандолинною:

И ночь, и звезд падучих нить,
И сад, овеянный жасминами...
Меня хотели не пустить
Те, что скучают с Коломбинами!

Но я в открытое окно
Ушел от вин, горящих блестками,
Чтоб было мне не все равно,
Какое небо за березками;

Чтоб зацепил паук меня
Своей вечерней паутинкою,
Чтобы до завтрашнего дня
Я шел случайною тропинкою;

И чтоб успел я где-нибудь,
Перебиваемый лягушками,
О том, что я люблю, шепнуть
Вуали с золотыми мушками.

36. В санатории

«Как снега на горах прозрачна пелена;
Как медленно внизу туманы гасят дали;
Давайте руку мне... Дойдемте до окна...
Но тише: - я боюсь, что вы уже устали...

Не правда ль, хорошо сейчас лететь стрелой
На лыжах вниз, в овраг, и дальше, в лес лиловый?
Мне доктор говорил, что этою весной
Вы будете уже почти совсем здоровы.

Теперь же надо ждать, и терпеливо ждать,
Подушку вышивать, просматривать журналы,
И, главное, себе напрасно не внушать,
Что будто бы вам жить осталось слишком мало!»

...Как снега на горах прозрачна пелена!
Но медленно внизу туманы гасят дали,
И ночь придет. Совсем. Томительно темна
Для тех, которые, быть может, не устали.

Как свечи, догорит последний, тусклый час,
Уныло-долгий гонг напомнит об обеде,
Внизу зажгут огни, - и я уйду от вас,
Печальной, маленькой в своем пушистом пледе.

Мне бесконечно жаль сплетенных этих рук,
Судьбою созданных для женственной печали,
Для осторожных встреч и медленных разлук, - 
Которых никогда еще не целовали...

Проходят дни. Пройдут. Меня зовут дела,
И прежние края, и та, что мне писала, - 
И тонкая рука, томительно бела,
Останется одна на складках одеяла.

А там - придет весна. В последний раз снега
Зажгутся, чтоб совсем погаснуть. Вы найдете,
Что ночь мучительно и тягостно долга,
Что не заснете вы, - и вы совсем заснете...

Уйдете в странный мир, чьи яркие врата
Вам были уж давно необъяснимо зримы,
Где светлых ангелов откроются уста
Для поцелуя тем, кто не были любимы.

37

Пусть мечтал я проститься с тобой
В желтой рамке осеннего сада; - 
Мы простились в гостиной, зимой;
И я понял, вернувшись домой,
Что не надо молиться, - не надо!..

Пусть я думал, что фразы разлук
С бесконечною мукой дружны; - 
Мы расстались так просто, мой друг!..
И я понял с улыбкою вдруг,
Что не нужно бояться, - не нужно...

Пусть я думал, что долгую грусть
Моя жажда забыть успокоит; - 
Но я помню еще наизусть
Этот сон... И я понял, - и пусть! - 
Что не стоит бороться, - не стоит!..

38. Последняя ночь Пьеро

Я медленно вошел в непроходимый лес,
Я путь обратный свой отметил ярким мелом,
Но, раньше чем найти волшебный мир чудес,
Вернулся в прежний сад и умираю в белом.

Зачем? Мне кажется, что я б еще сумел
И ярко проклинать, и горячо молиться;
А в час, когда порыв еще и юн и смел,
Так чудно хорошо, так нужно заблудиться!

И вот уже мне жаль, что я не обречен
Найти немой дворец, таинственно желанный,
Где спит красавица, чей одинокий сон
Навеки разбудить и радостно и странно.

И вот уже мне жаль, что синий мотылек
Меня не проводил до сказочного клада,
Что навсегда теперь остался мне далек
Дворец из леденца и плиток шоколада;

Что с Красной Шапочкой, которой я не знал,
Я старой бабушке не относил обеда,
Над волком не шутил и ночью не слыхал,
Как точатся ножи в избушке Людоеда!

39. Поэма о шести утятах заглохшего пруда

Рассказанная Арлекином, живущим в старой усадьбе  вместе с Коломбиной и фокс-терьером
(Отрывок из «Свадебного путешествия  Арлекина и Коломбины в далекие русские страны»)

У нас - полдюжины утят,
Которые все вместе весят
Не более, чем женский взгляд
Иль чем листок вот этих песен.

Одеты в желто-белый пух,
С чернильной кляксой вместо взгляда,
Они с рассвета ловят мух
В пруде покинутого сада.

Их жизнь безумно хороша:
Нырять! Дышать теплом и светом!
Но правда - в каждом тельце этом
Есть грусть и, кажется, душа?

Я, Коломбина и собака - 
Мы знаем каждого из них:
Вот этот, жалкий, странно тих,
А тот - драчун и забияка.

Тот - болен (нервы... диабет…);
Он вечно платит дань страданьям
И удлиняет свой обед, 
Лечась усиленным питаньем.

Хромая, он для ловли мух
По сонной влаге дали водной
Присноровил большой лопух
Для роли яхты быстроходной.

Пусть корма полон сад и двор: - 
Моряк в душе, он ищет все же
Того, что на морской простор
Немного, может быть, похоже.

Больной, далекий от всего,
Он так необъяснимо жалок!
И Коломбина для него
Кладет в лопух букет фиалок.

Особняком среди других,
Четвертый с пятым вечно вместе,
И отношения у них
Почти как жениха к невесте.

Но, позабыв о всем другом,
Для дополнения картины,
Я расскажу вам о шестом,
Влюбленном в ножку Коломбины.

Философ с желтым хохолком,
Балетоман с душой поэта, - 
Он мало думает о том,
Как непослушна ножка эта!

Он так наивен, он влюблен
Так просто, так безумно мило,
Что даже не мечтает он,
Чтоб и она его любила!

Он целый день у милых ног
Проводит, робкий и неловкий,
И трет о шелковый чулок
Свою мохнатую головку.

Грустя, он сторожит чулки,
Когда хозяйка ищет броду,
И кляксой, полною тоски,
Глядит в мелькающую воду.

Он утром пьет cafe-au-lait
В большой кровати, вместе с нами,
Он ночью спит в ее туфле
И душится ее духами.

И Коломбина так горда:
Она теперь почти что Леда!
Ведь сердцу женскому всегда
Приятна лишняя победа!

И только где-то под столом
Наш белый фокс ворчит сердито,
И грусть собачья о былом
В глазах полузакрытых скрыта.

Утенок! Милый! Ты украл
От нас немного Коломбины,
Но я... простил, а фокс не знал,
Что быть ревнивым нет причины!

Прелестный маленький царек,
Coty коварным опьяненный,
С душой таинственно-влюбленной
В гарем, чей евнух башмачок!..

Твои глаза любить сумели,
И я завидую тебе,
Твоей безоблачной судьбе,
Наивной, как тона пастели...

О, быть любимым, - только так...
Немного... - но безумно нежно!
Как ты, не знать, что каждый шаг
Ведет к тому, что неизбежно!

Не говорить красивых фраз,
Забыть, что существуют глазки, - 
Чтоб мир кончался и для нас
Гораздо ближе... - до подвязки!

Переводы

40. Из Роберта Стивенсона. Songs of travel. XXII

Я вверх и вниз ходил на жизненном пути;
Я отдал дань всему: сомнению и вере.
Я обо всем мечтал, всему сказал прости.
– Я жил, и я любил, и я захлопнул двери...

41-42. Из А. де Ренье из книги «Le miroir des heures»

1

Какой романский принц иль сумрачный прелат,
Наскучив сплетнями двора или конклава,
Вокруг дворцов своих громады величавой
Искусною рукой раскинул этот сад?

О чем мечтал он здесь сто лет тому назад?
О призраке любви, о блеске прежней славы?
Воспоминаньями борьбы или забавы
Туманился порой его потухший взгляд?

Кто знает? Но в тени покинутого сада,
В аллеях, где царит безмолвье и прохлада,
Осталась чья-то грусть и чей-то вздох немой.

И летним вечером так нежно и печально
Сливаются в аккорд мелодии одной
Фонтанов тихий плеск и листьев шелест дальний.

2

Сегодня ветер с моря; он порой,
Как торопящийся прохожий, вас толкает.
Лагуна мечется и в берег ударяет
Тяжелой, темною и гневною волной.

На узкой площади и звон, и свист, и вой;
Пустой сарай к дворцу пугливо припадает;
Борей рассерженный сегодня сна не знает
И в море паруса склоняет пред собой.

Когда-то, если вихрь вздымал седые гребни,
Твой лев, Венеция, рассерженный и гневный,
Над этой бездной вод стоял, смотря вперед.

Но что ему теперь их ласка иль смятенье! -
Венеция не ждет, как прежде, возвращенья
Пурпуровых галер по влаге пенных вод!

43-47. Из книги «Les jeux rustiques et divins»

М.С.Савич

1. Намек о Нарциссе

Фонтан! - к тебе пришел ребенок и в томленьи
Он умер, своему поверив отраженью,
Когда губами он твоих коснулся вод.
В вечернем сумраке вдали свирель поет...
Там где-то девушка, одна, срывала розы
И вдруг заплакала... идти устал прохожий...
Темнеет... крылья птиц махают тяжелей;
В покинутом саду плоды с густых ветвей
Неслышно падают... и я в воде бездонной
Себе явился вдруг так странно отраженный...
Не потому ль, фонтан, что в этот самый час,
Быть может, навсегда в тебе самом угас,
Дерзнув до губ своих дотронуться губами,
Волшебный юноша, любимый зеркалами?

2. Cautus incautae

Подруга, берегись фессалиянки той,
Что с флейтой звонкою вечернею порой
Склоняется одна над сонными струями.
Ты золото вплела небрежными руками
В узор моих часов; но прежде, чем любить
Тебя, я должен был так долго проходить
Лесами темными и страшными, не зная,
Что встречу, яркая и нежная, тебя я!
Я, мнивший, что навек всех роз узор поблек,
Я слушал голос тот, что быть твоим не мог!
Подруга, берегись волшебницы чудесной!
Ей злые колдовства и таинства известны;
И я видал в лесу однажды, как она
Плясала, с флейтою в зубах, обнажена;
И как она в хлеву, где козы спят устало,
Доила молоко тайком и украшала
Крапивой терпкой черного козла,
Который и тогда, когда она ушла, - 
Вдыхал ее еще неуловимо, словно
Любовь моя, ее вдыхавшая греховно.

3. Фонтан с кипарисами

Фонтан рыдал весь день в лесу моей мечты.
О, знал ли я, душа, что будешь плакать ты?
Но вот вернулся я, и скоро вечер. Розы
Не обвивают кипарисов, что как слезы
Ночные отражаются в воде.
Та нимфа, что ловила в темноте
Оленя стройного с рогами золотыми, - 
От фавна скрылась здесь под ветками густыми;
И раненый олень пришел испить к воде,
В которой я порой кажусь себе
Чужим, и я в твоих свои рыданья слышу,
Фонтан! и этот лес, где ветер лист колышет,
Был жизнью, где я дал охотиться мечтам,
По трижды окровавленным шипам,
За нимфой, гнавшейся за сказочным оленем…
И ты, фонтан, сквозь плач смеялся нашим пеням,
Меж кипарисов, на которых нет
Тех роз, что посвятить могли бы свой букет
Воде, где кровь свою таинственно смешали
И Нимфа, и Олень, и Пилигрим печали...

4. Неумелые подарки

Ни яркие цветы, ни тихий зов свирели,
Которой говорить мои уста умели,
Ни пряники медовые в тени
Корзины круглой, ни голубка, ни
Заманчивый венок, что для нее плету я, - 
Не привлекли ко мне фавнессу молодую,
Что пляшет на опушке, при луне.
Она обнажена. В волос ее волне
Оттенок рыжеватый. И мне ясно,
Что сладость пряников ей кажется опасна,
И мщенье диких пчел за мед - ее страшит;
А в памяти ее голубка воскресит
Какой-то прежний час, во мраке бывший белым...
И пенье флейты той, которая несмело
Рассказывает ей желания мои - 
Напоминает ей о брошенной в пыли,
Обветренной, отеческой и славной
Сатира коже или шкуре фавна.

5

Мой конь, крылатый конь, в густой тени дремал.
Движением хвоста порой он задевал
Траву. И острием моей блестящей пики
Его коснулся я, и конь поднялся дикий,
И повернувшись на восток - заржал.
И на него верхом вскочил я и сказал:
Идем, уже заря, и час рассвета близок!
Я знаю шум дорог и тишину тропинок,
Где камни катятся иль стелется трава.
Идем, нас ждут леса и моря синева,
И тот фонтан, где пить мы будем в час заката,
И сказочный дворец, где в стойлах из агата
Хрустящий, золотой тебе готовят корм...
– И мы отправились, Пегас! Но с этих пор,
Горя в часы зари и к ночи потухая,
Мы остановлены дверьми, что не сломают
Удары мощные божественных копыт.
Засовов и замков резных не сокрушит
Удар моей руки и пики, и напрасно,
От шеи до колен омытый пеной красной,
Ты бьешься об утес преграды роковой
И от рассветных зорь до темноты ночной
Вздымаешь в бешенстве мучительных усилий
То мрак, то золото своих разбитых крылий!

След жизни

Моей жене

48. Долг моего детства

Двоился лебедь ангелом в пруду.
Цвела сирень. Цвела неповторимо!
И, вековыми липами хранима,
Играла муза девочкой в саду.

И Лицеист на бронзовой скамье,
Фуражку сняв, в расстегнутом мундире,
Ей улыбался, и казалось: в мире
Уютно, как в аксаковской семье.

Все это позади. Заветный дом
Чернеет грудой кирпича и сажи,
И Город Муз навек обезображен
Артиллерийским залпом и стыдом.

Была пора: в преддверьи нищеты
Тебя земля улыбкою встречала.
Верни же нынче долг свой запоздалый
И, хоть и трудно, улыбнись ей - ты.
1949 

49. Моя рука

Моя рука - день ото дня старей.
Ее удел с душою одинаков.
Немногое еще под силу ей:
Стакан наполнить, приласкать собаку,
Сиреневую ветвь ко мне нагнуть
(Ее сломать ей было б тоже трудно),
Да записать стихи, да изумрудной 
Студеной влаги с лодки зачерпнуть.
И это все. Но в скудости такой,
Овеянной вечернею прохладой,
Есть вечности целительный покой,
Есть чистота... - и лучшего не надо!
И хорошо, что силы больше нет
У встречной девушки украсть объятье,
Степному зайцу выстрелить вослед,
Солгать товарищу в рукопожатьи;
Что нетерпенье юности моей
Сменила мудрость осторожной дрожи...
Пусть ты слаба и с каждым днем слабей,
Моя рука, - ты мне такой дороже!
Вот на тебя смотрю я без стыда,
Без горечи... и радуюсь невольно,
Что ты уже не можешь сделать больно
Отныне никому и никогда.
1947 

50

Вот уж осень ставит свой росчерк
Под законченной книгой лета,
И она просиявшей рощей
В золотой переплет одета.

И оттиснуты на сафьяне,
Перелетною стаей, птицы.
Зимним вечером, на диване,
Перечтем мы ее страницы.

Вспомним ивы, овсы, малину
Между пнями на солнцепеке,
Бархат полночи соловьиной,
Колокольчик голубоокий.

Знать, писалась не понапрасну!
Ведь досталось и нам немного
Чистой радости, ласки ясной - 
Дорогого подарка Бога.

Ничего, что и жизнь, как птица,
Улетела, пропала где-то...
В самом сердце - ее страницы.
Перечтем же их! Вспомним лето!
1949 

51

Снова ночь и снова сердце плачет,
И тихонько кто-то говорит:
– Милый! Это ничего не значит!
Пусть немного сердце поболит!

Посмотри: ведь для такой же боли,
Взмаха затупившейся косы,
И пшеница шелестела в поле
Золотом несжатой полосы.

Чтобы после корочкой хрустящей
Всех она порадовать могла,
Став еще душистее и слаще,
Чем она нескошенной была.
1949 

52. Возвращенье

Смерть придет, так непременно надо.
Не страшись ее прикосновенья!
В ней не наказанье, в ней - награда,
Не исчезновенье, - возвращенье.

Разве ты не странником гонимым
Мерил жизнь, земного отпил горя?
Разве ты по родине любимой
Не скучал? - по той, за синим морем...

Вот уже и мягкий берег - старость.
Щебень больше ног твоих не ранит.
За тобой спешит по волнам парус!
Будь же весел, будь же счастлив, странник!
1948 

53

Елочка с пятью свечами,
Без игрушек и сластей,
Робко льет скупое пламя
В нищей комнате моей.

Ах, не так же ль у порога
В мой заветный Вифлеем
Сам стою я перед Богом,
Не украшенный ничем!

Только иглами сухими
Всех земных моих тревог,
Только свечками скупыми, 
Что Он сам во мне зажег.

И, мою пуская душу
В путь, намеченный едва,
Сам же скоро и потушит, - 
До другого Рождества!
1947 

54

Мой дорогой! Меня жалеть
И утешать меня - не надо!
Поверь: мне так легко стареть!
И сердце словно даже радо.

Все стало нынче для меня
Совсем по-новому понятно.
Как будто от заката дня
Я к утру повернул обратно.

И снова солнце на восток
Струит свой путь благословенный,
И тленьем тронутый цветок
Вновь распускается, нетленный.

И мне опять идти легко,
И в сердце - светлое волненье,
И вот, совсем недалеко,
Уже не сон, а пробужденье.
1949 

55. След жизни

Люблю читать на первом снеге
 Скупые заячьи следы.
Смотри: здесь был он на ночлеге,
 Тут уходил он от беды,

Там он сидел, прижавши уши,
 Водя усами на ветру,
А здесь неторопливо кушал
 С березки сладкую кору.

И на душе тепло и славно,
 И я, не отрывая глаз,
Читаю этот своенравный,
 Наивный заячий рассказ,

И думаю: быть может, Кто-то
 Моих неизгладимых лет
С такой же милою заботой
 В моей душе читает след.

И все, что мне цвело так дивно,
 Так пело сердцу и уму,
Такой же повестью наивной,
 Наверно, кажется Ему!
1945 

56

Легкокрылым Гением ведомы,
Улетели птицы за моря.
Почему же мы с тобою дома
Этим хмурым утром ноября?

Может, нужно было взять котомку,
Палку, флягу, пару верных книг
И пуститься ласточкам вдогонку,
Через лес и поле напрямик!

Только тем, кто медлят, невозможно
Причаститься радостей земли.
Через все шлагбаумы, все таможни
Невидимками бы мы прошли.

И наверно б вышли мы с тобою
Завтра утром к розовым камням,
Тонким пальмам, пенному прибою -
Золотым, благословенным дням.

И наверно самой полной мерой
Было б нам, дерзнувшим, воздано
За крупицу настоящей веры, - 
За одно горчичное зерно.
1949 

57

Все мы нынче, так или иначе,
Ранены стремительной судьбой.
Но пока один зовет и плачет -
Говорит, к нему склонясь, другой:

Брат! Да будет и тебе открыто:
Никакая рана не страшна,
Если бережно она обмыта,
Перевязана и прощена.
1949 

58

Мария!
Иоан. 20. 16

Моя душа - что мироносица
Перед разверстою гробницей:
К заветнейшему чуду просится - 
И лицезреть его боится.

О, маловерная! Проникнуты
Боязнью все твои стремленья!
И если не была окликнута - 
Ты не упала б на колени!
1949 

59

Прозрачным сном прекрасна ночь моя,
Мне, пробудясь, листать не нужно сонник,
И круглым хлебцем радость бытия
Кладет мне утром Бог на подоконник.

И, посолив отрезанный ломоть
Дневной заботой, болью и тревогой,
Прияв опять мою земную плоть,
Я дальше мерю долгую дорогу.

И с каждым днем она понятней мне:
В ней поровну всего! И я доволен
Не только тем, что хлеб в моей суме,
Но также тем, что этот хлеб - присолен.
1949 

60

Если кошка пищит у двери
И ты можешь ее впустить - 
Помоги обогреться зверю,
У плиты молока попить.

Если мальчик бредет из школы
И, насупившись, смотрит вбок - 
Подари ему нож веселый
Смастерить ружье и свисток.

Если девушка на рассвете
Замолчит на твоей груди,
Как молчат, наигравшись, дети - 
Через жизнь ее проведи.

Это все, что во славу Бога
Можешь сделать ты на земле.
Это мало и это - много.
Это - словно цветок в скале.
1948 

61. Нежность

Нежность душная сердце жжет
Ко всему, что живет и дышит,
Норы роет и гнезда вьет,
Плод лелеет и лист колышет.

Так и взял бы весь мир себе,
Крепко к сердцу прижал, ликуя!
Только в нищей моей судьбе
Где мне силу найти такую?

Знаю: после, когда я сам
Перестану быть только тленьем,
Этим жадным моим мечтам
Отыщу я осуществленье.

А пока... А пока я здесь
Обречен лишь внимать и видеть,
Хлеб украденный молча есть,
Огорчаться и ненавидеть...

Отпусти же меня скорей
В тишину Твоей звездной рощи,
Где заветной мечты моей
Ничего нет легче и проще!
1947 

62. Радость

Пусть дано тебе жизней много,
Но сейчас ты живешь одну.
Пусть она только слог, но слогом
Строишь слово. Служи ему.

Строй его хорошо и просто,
Как в горах одинокий дом.
Пусть доска и пила, как сестры,
Породнятся в труде твоем.

Будь расчетлив в числе и мере,
Не волнуйся и не спеши.
А построишь - над низкой дверью
Надпись четкую напиши.

Чтобы люди, прочтя, узнали,
Что в рабочие будни дней
Жил ты в радости и в печали,
Но что радость была сильней.

Что ее ты, входя сегодня
К ней хозяином на порог,
Не украл, не купил, не поднял - 
Сам сработал и уберег.
1948 

63. Чудо стебля

Вглядись в упругий стебель ржи.
Пойми его. И после, ночью,
Себе же сам перескажи
Все то, что увидал воочью.

Расчетам всем наперекор
И всем наперерез законам,
Стремит он в солнечный простор
Свою отвесную колонну

И замирает, увенчав
Ее тяжелой капителью.
Какая кладка кирпича
С такою совладала б целью?

Какой бы выдержал бетон
Такие трепетные взлеты?
Он был бы рухнуть обречен,
Дворец, закинутый в высоты!

И где бы отыскался тот, 
Постигший все науки, гений,
Что хоть расчислил бы полет
Его легчайших сочленений?

А он - построен и стоит,
Нерукотворен и чудесен,
И о нездешнем говорит
Стройнее самых стройных песен.

И так обычен он в своем
Величии необъяснимом,
Что ты пригожим летним днем
Проходишь равнодушно мимо.

Ты скуден скудостью земной,
Не веришь ни в какое чудо...
А вот оно перед тобой, 
Спокойным вестником «оттуда»!

Свидетелем, что есть ответ
На горечь всех твоих сомнений,
Что там, где строит вечность, нет
Невыполнимых вычислений.
1949 

64. Жизнь

Это все гораздо сложнее,
Чем в мудрейшей из наших книг.
Жизнь твоя... - ты сроднился с нею,
Как к любовнице к ней привык.

Ездишь с нею по ресторанам,
И закуриваешь, не спросясь,
И на коврик ее медвяный
На ботинках приносишь грязь.

А она?.. Для нее названья,
Как ни бейся, не подберешь!
В ней и вечности замиранье,
И мгновенья живая дрожь.

В ней - минувшего тяжкий камень
И грядущего легкий пар.
Зачарованными путями
Пролегает ее тропа.

Светят солнца в нее и луны,
И пронизывают ее
Золотые, тугие струны - 
Мира звонкое бытие.

И совсем не словами - песней
Говорит, наклоняясь к ней, 
Светлоликий, крылатый вестник, 
Верный спутник судьбы твоей.

И, от этих сияний звонких,
Этих песен, блужданий, встреч
Обессилев, она ребенком
Хочет рядом с тобой прилечь.

С ней бы надо как с самой хрупкой,
Самой кроткой и чистой быть,
Озабоченною голубкой
Над ее головой кружить;

Отдыхать на плече покорном, 
Словно в бурю на берегу,
И клевать золотые зерна 
Из ее приоткрытых губ.
1949 

65. Поединок

В этом замке все уже давно 
Язвой тления поражено.

Бледно-розоватая стена
Празеленью мутной солона.

Солнечных часов хромой паук
Полустертый вяжет полукруг.

Статуя с отбитою рукой
Сторожит свой собственный покой.

И морщинами со всех сторон
Трещины змеятся вдоль колонн.

Никого не любят здесь, не ждут.
Смерть как будто торжествует тут.

Но вверху, на каменном гербе,
Ласточка гнездо свила себе.

Но у входа тяжкая плита
Корнем дерева приподнята.

Но зимой, в сиреневую рань,
Мох со статуй сгладывает лань.

А кругом в снегу бежит, таясь,
Заячьих следов живая вязь.

Новой жизни свежие ростки
Здесь повсюду внятны и близки.

Пусть еще несмелая, она
С виду беззащитна и нежна.

Но в веках она переживет
Твердость скал и неизбывность вод.

Слабую, беспомощную плоть
Крепче камня сделал нам Господь.

С каждым летом камни хрупче тут,
Но пышней азалии цветут.

И весенней ласточки слюна
В беге дней прочнее, чем стена.

Нетерпеньем тела и души
Подгоняемая, жизнь спешит.

Стройным сыном, словом и мечтой
Жизни ты навек причастен той.

Не пугайся тленья и могил.
Навсегда бессмертен тот, кто жил!
1947 

66. Памяти горьких лет

Не сейчас! - в Христово Воскресенье,
Под адриатический прибой,
В померанцевых садах Мантеньи
Было бы нам встретиться с тобой!

А на самом деле: ночь и стужа,
Степь и паровозные гудки.
Перед фонарем снежинки кружат - 
С наших мертвых яблонь лепестки.

В обреченные, дурные годы
Мы с тобой, любимая, живем...
Почему же в эту непогоду 
Все-таки нам хорошо вдвоем?

На твоей щеке снежинки тают,
И рука под шубкой горяча,
А висок так сладко отдыхает
В узкой ямке твоего плеча.

Скрипнули и заскулили оси...
Вот мы снова в безымянный путь
Равнодушные тела уносим,
Забывающие отдохнуть.

Потерпи еще немного! Вскоре
Мы проснемся в странной тишине,
Взглянем - и внизу увидим море
С парусом на голубой волне.

Побежим к нему крутой тропинкой
Сквозь притихший сад, где там и тут
Ящерицы с изумрудной спинкой
Золотые грозди стерегут.

Задыхаясь, ступим на горячий,
Жемчугом унизанный песок, - 
И поймем... и так легко заплачем,
Как я в детстве только плакать мог.

А оставленные нами трупы
Выкинут соседи на ходу.
Разве им понять, слепым и глупым,
Нашу радость и свою беду?

Разве мы вернемся и расскажем,
Что мы белым парусом плывем,
Белой пеной ворох кружев вяжем,
Свежим ветром в облаках поем?

Потерпи еще, моя родная!
Нам уже совсем недалеко
До почти немыслимого рая,
Где светло нам будет и легко!
1946 

67. Просьба

В день, когда уже ничто не может
Возвратить утраченные дни,
В час, которого не будет строже, - 
Об одном прошу Тебя я, Боже:
Память у меня Ты отними!

Чтоб забыл я, что когда-то, юный,
По весенним рощам я бродил,
Рвал черемуху и трогал струны,
Провожал серебряные луны,
Розовые зори сторожил.

Чтобы ничего я не запомнил,
Чем мгновенья были высоки:
Ни одной моей подруги дольней,
Ни одной тосканской колокольни,
Ни одной онегинской строки.

Чтоб навек погасли надо мною,
Отзвенели бы и отцвели
Все сады, все звезды, все прибои - 
Все, что я в дорогу взял с собою
Из сокровищ неба и земли.

Если сердце все это забудет - 
Станет не о чем ему жалеть,
Ничего отнять не смогут люди,
И уже совсем легко мне будет
Оттолкнуть скамью и умереть.
1946 

68. На побывке

Вот с тобой мы снова на побывке
На далекой родине-земле.
Перед нами мутные опивки
В неуклюжих кружках на столе.

Где мы это? Верно, на вокзале?
Все спешат, повсюду грязь и пыль...
Хорошо, что мы с собою взяли
В дальний путь заветную бутыль!

Приложись к напитку золотому
И соседу предложи глоток.
Он не хочет? Не привык к такому?
Говорит, что он ему не впрок?

Есть обратный поезд в 9.20,
Это лучше, чем в 17.06.
Будем понемногу собираться...
Все равно не оставаться здесь!
1949 

69. Царскосельский сон

В пустынных парках Царского Села
Бредет, стеня, осеннее ненастье...
Мне страшно здесь! Здесь юность солгала,
Растаяв первым и последним счастьем;

Здесь призраки свиданья длят свои,
Здесь мертвецы выходят из могилы,
Здесь ночью гимназиста лицеист
Целует в окровавленный затылок;

И гимназистка, в узком ремешке
Пенал и книги на бегу роняя,
Спешит в изнеможеньи и тоске
И двух, вперед ушедших, догоняет.

И почему-то вдруг опять весна
И белой ночи вещее молчанье...
Но призраками бредит тишина,
О них тоскуют дремлющие зданья.

О, если б кто проснулся наконец,
Упал бы стул, заплакали бы дети!
И горько кипарисовый ларец
Благоухает в строгом кабинете.

Лишь отрок, у окна встречая день
(Ему не нынче было бы родиться!),
Не спит, и царскосельская сирень
К нему слетает песней на страницу.

О, призраки! О, царскосельский сон,
Пронизанный и радостью и мукой!
Кто зрит его, того связует он
Безмолвной и торжественной порукой!

Не та же ли судьба повторена
В трагическом содружестве поэтов?
Не та же ль казнь? И нету в мире сна
Страшнее и прекраснее, чем этот!
1947 

70. Дом

На краю поселка, у обрыва,
Там, где сваливают всякий сор,
Он стоит, большой и некрасивый,
И ничей не радует он взор.

Все ступеньки у крыльца отбиты,
Дверь забита наискось доской,
Из ворот, что широко открыты,
Веет тленью, гарью и тоской.

Пятна стены испещрили густо,
Трещины, как раны, глубоки,
Окна смотрят мертвенно и пусто,
Как слепой сквозь темные очки.

Все мне кажется, что здесь убили,
Что когда-то здесь на чердаке
Девочку подушкой задушили,
Труп вдоль стен проволокли к реке.

Что отсюда словно на кладбище
Отвозили девушек к венцу,
Хлеба здесь не подавали нищим,
Топором здесь сын грозил отцу.

Это было здесь и это будет - 
Так уж, видно, повелося тут.
И всего ужаснее, что люди
В этом доме и сейчас живут!

И торопишься скорее мимо,
Словно он - звено в твоей судьбе,
Словно нити ужаса незримо
От него протянуты к тебе.

И в полях, где золотится лето,
В рощах, убегающих к реке,
Молишься о доме неотпетом - 
О несчастном нашем двойнике.
1945 

71

Ночь была такою тяжелою,
Словно я ее нес века.
Неподвижным, студеным оловом
Наклонилась ко мне река.

И усилья не надо было бы,
Чтоб сомкнулась над головой,
И никто б никогда не выловил
Захлебнувшийся голос мой.

И когда бы не ты орешником
Обхватила меня за грудь,
Было б все как давно обещано, - 
Как и будет когда-нибудь.
1948 

72

Н. С. Гумилеву

Как валежник сухие годы
Под ногою хрустят мертво,
Волчьей ягодою невзгоды
Обвивают истлевший ствол.

И сквозь голые сучья небо - 
Словно треснувшая слюда.
Все чужое: краюха хлеба,
Сеновал, скамья и вода.

Дай мне руку! Как никогда ты
Мне, учитель, нужен сейчас,
В час бессмысленнейшей расплаты,
В обнаженный, как череп, час.
1945 

73. Двойник

Я стою у своего же дома,
И я вижу, как в моем окне
Свет горит и силуэт знакомый
Иногда мелькает на стене.

Это я брожу там до рассвета,
Говорю с собою наяву,
Письма жгу и мертвого поэта
На свиданье страшное зову.

Темнота на улице безлунной,
Лишь одно окно слепит и жжет,
И на нем решеткою чугунной
Стынет рамы черный переплет.

Я давно уж сам себя покинул,
Через свой порог перешагнул,
Я давно уже из сердца вынул
Ржавой жизни жесткую иглу.

Но остался жить на этом свете
Меж бессонниц, призраков и книг,
За меня перед людьми в ответе,
И чужой и близкий мне двойник.

Он тоскует. Он напрасно множит
Обреченные уже пути.
Он ломает руки и не может
Ни остаться в мире, ни уйти.

И не знает он, что близко где-то
Я стою сейчас на мостовой,
Богом и прощенный и согретый,
Навсегда свободный и живой.

Чем теперь могу ему помочь я?
Забрести лишь разве на огонь,
Да на лоб горячий злою ночью
Положить прохладную ладонь?

Но меня всегда невольно тянет,
Как преступника в забитый дом,
Подглядеть, когда ж он перестанет
И бродить и плакать за окном.

Может, он уж раздобыл в дорогу
Непахучий белый порошок
И, тая смертельную тревогу,
Делает мучительный глоток?

Подожду я, улицу померю,
А когда затеплится рассвет,
Постучусь я у знакомой двери
И узнаю, жив я или нет?

Если нет - не надо будет боле
Ни следить, ни слушать, ни жалеть,
И уйду я свежим ветром в поле - 
Золотой пшеницей шелестеть...
1947 

74. Чужие

Мы нехотя бродили по дорогам
За это к нам неласковой земли,
И потому, наверно, так немного
Земного счастья в сердце сберегли.

Мы здесь чужие. Нам ничто не любо, - 
Деревья только, скалы, облака,
Гекзаметра серебряные трубы
Да тихий лад пастушьего рожка.

Куда идти? Последний вечер тает,
Последние малиновки поют,
И время только смерть нам предлагает - 
Нестрашный, но неверный свой приют.
1946 

75

На сухом полотне заката - 
Сок вишневый и бирюза.
Отожгло, отошло куда-то...
Можешь снова открыть глаза.

Можешь вновь в колеях дорожных
Оброненную жизнь искать,
Терпеливо и осторожно
Можешь пыль шевелить опять.

Только что подберешь ты, нищий,
На распутьи пустых дорог?
Разве вечером ты отыщешь,
Что с утра ты не уберег?

И одно лишь тебе осталось:
Сесть на камень и молча ждать
Отпускающую усталость - 
Смерти горькую благодать.
1946  

76

В этом доме мы с тобою жили,
До него свой дотянув возок.
Здесь мы с безнадежностью дружили,
Нищее богатство сторожили,
Берегли вечерний огонек.

Сторож бродит по небу двурогий,
Стынет в речке мертвая вода,
Черный вестник медлит на пороге...
И не будет более дороги
Нам с тобой отсюда никуда.
1946 

77

В осадке жизни, выпитой до дна, 
Уже совсем не чувствуешь вина - 
Лишь оцета в нем вяжущая прелость.
И для того она тебе дана,
Чтоб больше пить тебе не захотелось.
1949 

78. Лишний

Как собака из лужи пьет,
По колючим помойкам рыщет - 
Так и он свою жизнь живет,
Свое нищее счастье ищет.

Знает трусость и знает злость,
Знает, жгучее раз от разу,
Как прекрасна простая кость,
Кем-то вываренная до отказа.

А умрет он, как клячи мрут
На ноябрьской крутой дороге:
Напоследок лишь отпрягут
Да немного откатят дроги.

Сунут сена ненужный клок
К морде, тронутой пеной алой,
Да шлею под шершавый бок...
Пожалеют еще, пожалуй!

И останется лишь дымить
Лужа крови в снегу дорожном...

Скажешь: можно ль так жизнь прожить?
И оказывается - что можно.
1947 

79. Предсмертное

Мы чтили волю Господню,
Зачем же Он нас отверг?
Несешь свою жизнь сегодня,
Как свечку в Страстной Четверг.

Ладонями заслоняешь,
Не разгибаешь плеч,
Не дышишь, едва ступаешь,
И знаешь - не уберечь!

Все злей и бесповоротней
Давно обреченный путь,
И каждая подворотня
Грозит мою жизнь задуть.

И страшно будет и просто:
Мгновенье - и без борьбы
В руке на копейку воска,
Огарок моей судьбы.

А что перед Божьим ликом,
Волнуясь, она цвела,
Внимала словам великим,
Сама их шептать могла,

Что луч ее хоть неярок,
Но все же сиял во тьму, - 
Холодный найдя огарок,
Не вспомнят и не поймут.

Лети же, мой пламень малый,
Обидам кончая счет,
Беспомощный и усталый,
В провалы мирских пустот!
1945 

80. Дунайская зима

Припорошены снегом ели,
Ручеек звенит подо льдом...
Не томись, не считай недели,
А живи себе еле-еле,
Ледяной свой лелея дом.

Ах, иного ты не построишь!
Да и нужно ли? Все равно
Этим сердце не успокоишь,
Не согреешь и не укроешь - 
Будет зябнуть всегда оно.

Так прими же, благослови же
Эту россыпь богатств скупых,
Этот край, что отныне ближе
Весен в Риме и зорь в Париже - 
Никогда не жалей о них!

Он дается тебе в забвенье
Пестрой жизни веретена:
Вдохновенья и нетерпенья,
Пиршеств духа и чувств смятенья -
Весь прохлада и тишина.

Подчинись его ласке строгой,
Завтра той же, что и вчера,
Поброди, помечтай немного,
И домой отыщи дорогу.
Вечереет уже. Пора.
1945 

81. Болдинская осень

Я мертвым был. На тройке окаянной
Меня в село безвестное свезли,
И я лежал в могиле безымянной,
В чужом плену моей родной земли.

Я мертвым был. Года сменяли годы.
Я тщился встать и знал - я не могу.
И вдруг сейчас под легким небосводом
Очнулся я на голубом снегу.

Ужели спала с глаз моих завеса,
И я могу с сухого снега встать,
И выпал пистолет из рук Дантеса,
И бег мгновений обратился вспять?

И вот иду я узкою тропою,
Лицо свежит неторопливый дождь,
И Болдинская Осень надо мною
Златит листву у придунайских рощ!
1945 

82. Нищая весна

Я бродил по талым косогорам,
Мартовскую слушал тишину,
И в кустах над ручейком нескорым
Повстречал я Нищую Весну.

Шла она почти совсем нагая,
Кутаясь в туманы и дожди,
Осторожно ветки раздвигая
И пути не зная впереди.

Но уже каштановые пряди
Золотом сквозили на ветру,
Но уже прибавился в наряде
Пролесок, расцветший поутру.

Подошла ко мне и застыдилась,
Руки уронила и ждала,
Только быстрым взглядом заслонилась,
Но прохладных губ не отняла.

Я сказал ей: пусть тебя другие
И умытой и нарядной ждут,
Косы заплетающей тугие
Майским днем в сиреневом саду!

Ты мила мне именно такою:
Неуверенной в себе самой,
С незаплетенной еще косою,
С удивленных глаз голубизной.

И беспомощной, и виноватой,
И не знающей, вперед спеша,
Что сегодня утром для меня ты
Первым поцелуем хороша!
1945 

83

Гостили мы на острове зеленом,
Среди акаций, уток и камней,
Лишь кампанильи легким перезвоном
Стучались в тишь апрельских этих дней.

Была скамья на берегу залива,
А рядом с нею - ивы и лужок.
И, выкупавшись вместе с нами, ивы
Опять, кряхтя, врастали в бережок.

Те дни прошли. О, как их было мало
И как они все были коротки!
Скупая горсть, которой не хватало
Ни для твоей, ни для моей руки.

И, уезжая, с борта парохода
Глядели мы, волненье затая,
На аметистом тронутые воды
И бережок, где ивы и скамья.

...Не так ли вот, в каком-нибудь апреле, 
Пускаясь в путь на легком корабле,
Мы разглядим скамью, где мы сидели,
Когда с тобой гостили на земле?
1948 

84

Плачешь ты и просишь ты о многом,
И не знаешь, что мечта твоя
Как невеста медлит за порогом
Твоего земного бытия.

Переступишь - и к тебе прижмется,
Самой нежной женщины нежней,
И уже ни плакать не придется,
Ни жалеть - так сладко будет с ней.

Будь же мудрым! Не проси, не требуй!
Скоро, скоро к суженой придешь
И сухой кусок земного хлеба
Золотистой вечностью запьешь!
1948 

85

Вот стоишь, такая родная,
В старой шубке, в простом платке,
От обещанного нам рая
Держишь ключик в пустой руке.

Выйдем снова вдвоем в дорогу!
Вечереет. Дымят холмы.
Нам идти уж совсем немного - 
Ничего, что устали мы.

Лишь бы только не разлучило
Нас ничто на глухом пути,
Лишь бы вместе хватило силы
До Высоких Дверей дойти.

Дай друг друга мы перекрестим,
Как привыкли уже давно.
А что нас туда пустят вместе - 
Это, милая, решено.
1947 

86

Как в плотной грозди виноградной
Две виноградинки порой
Теснятся бережно и жадно - 
Так в этой жизни мы с тобой.

Нам свет от одного сиянья
И тень от одного листа,
И тем же чистым ожиданьем
Тугая мякоть налита.

И украдет ли нас прохожий,
Иль осы выпьют, иль, легка,
Нас срежет Отчая Рука - 
Мы в смерти неразлучны тоже.
1949 

87

Мне в веках тебя не прославить,
Ни Лаурой, ни Беатриче,
И придется, видно, оставить
Этот славный земной обычай.

Но когда прочитают люди,
Как мне звезды в ночи светили,
Как меня эти звезды любят - 
Эти звезды мои не ты ли?

И когда расскажу еще я
О весне, на тебя похожей,
О веселом, как ты, прибое - 
Это будешь не ты ли тоже?

Так и жить тебе, жить вовеки,
Не любовницей, не женою,
Не стихами о человеке, 
А о звездах и о прибое.
1949 

88. Прохлада

На рубеже последних дней
Мне больше ничего не надо,
Вокруг меня уже прохлада
Прозрачней осени моей.

Пусть стали медленней движенья,
И голос изменяет мне,
Но сердца в полной тишине
Красноречивее биенье.

Ложится сумрак голубой
На тяжелеющие веки,
И так прекрасно быть навеки
Наедине с самим собой.
1947 

89. На кладбище

Мы уже всюду были,
Хочешь - зайдем сюда?
Тесно нас обступили
Холмики в два ряда.

Каждый из них украшен
Лилиями в цвету.
Ласточка пьет из чаши
Каменной на лету.

В церкви звонят к вечерне...
Надпись везде одна:
Золотом или чернью - 
Сроки и имена.

Видишь, как мало надо
Времени и пути,
Чтоб до простой ограды 
С жизнью вдвоем дойти!

Тени кругом сгустились,
Даль - в предвечерней мгле.
Может быть, загостились
Мы на своей земле?

В мире о нас забыли,
Дома - давно не ждут...
Мы уже всюду были!
Хочешь остаться тут?
1948 

90

Бродя весной по солнечным дорогам,
Что паутинкой по холмам легли,
Так хорошо беседуется с Богом
В скупых просторах неба и земли.

Он слышит все. Он отвечает редко:
Дыханьем ветра, шелестом травы
Да иногда черемуховой веткой
Совсем легко коснется головы.

Но в скудных знаках медленной беседы
Красноречивой столько красоты,
Что чувствуешь: ты лучшее изведал,
Что в этой жизни мог изведать ты.

И вот идешь... Глаза сияют счастьем,
Душа звенит, как горный ключ чиста,
И ароматом первого причастья,
Как у ребенка, тронуты уста.
1946 

91

В круговращеньи мудром бытия
Не каждый ли другому предназначен?
И, верно, трапезой служу и я
Взыскательному ангелу. Он мрачен,
Когда я не даю ему вкусить
Плодов моей души: любви, смиренья,
Иль обрываю судорогой тленья
Заветной завязи живую нить.
И светел он, когда свои ростки
Я ввысь стремлю, все легче, все отвесней,
И позолоченную солнцем песню
Роняю в горсть протянутой руки.
И мне за то, заботливый, он сам
Бесчисленную милость расточает:
Мои сухие ветки обрезает
И бережет от вора по ночам.
И горнюю струя мне благодать, - 
То знойный луч, то ясную прохладу, - 
Меня готовит яблонею стать
В густых садах Невидимого Града.

Так мы живем, свершая тот закон,
Который каждый ищет и обрящет, - 
Я - деревце, садовник добрый - он, - 
В просторах вечности плодоносящей.
1948 

92. Путь к любви

Назначение земли - стать планетой Любви.
Рудольф Штейнер

Все в жизни к нам приходит через боль,
Все лучшее - сперва томит и мучит.
Суровый ангел совершенству учит.
Создать себя - нужны армады воль,
Помноженных на бездны и на кручи.
Неисчерпаема земная соль.
Мы выстрадать должны свои творенья:
Ребенка, истину, стихотворенье.

Когда-то в мир, где мы живем сейчас,
С болезненным упорством, неумело,
Как зуб, прорезывалось наше тело.
И то, что нынче пиршество для нас,
В чем красота и радость без предела:
Живые звезды наших ясных глаз, - 
К познанью мира открывая двери,
Мильоны лет нам проедали череп.

Вот и сейчас: для будущих времен
Мы копим клад - его зовут Любовью.
Он нас томит неумолимой новью,
Он едкой раной в душах погребен.
Мы покупаем блеск его и звон,
Расплачиваясь плотию и кровью,
Но царское богатство, как песок,
Сквозь пальцы льется в пыль земных дорог.

Пока еще, как по тяжелым плитам,
Шагаем мы, не признаваясь в том,
По брошенным, обманутым, забытым,
Растленным (и задушенным потом!).
Мы давим губы искаженным ртом,
Мы дремлем рядом с нами же убитым,
Мы палачами по чужим домам
Проходим. Никого не жалко нам!

Но в дрожи рук перед бегущей ланью,
Но в птице, выпущенной из силка,
В сияньи обойденного цветка,
В слезах разлуки, в трепете свиданья,
В ломте, отрезанном для бедняка,
И даже в самом жалком обладаньи,
Коверкающем судорогой рот, - 
Скупой росток грядущего живет.

Так будем же, как пчелы, терпеливы
И соберем по капле трудный мед!
Насытить мир - придет его черед.
Пускай потом, когда-нибудь, счастливый,
Его другой в самом себе найдет,
И повседневностью сочтет красивой,
И не поверит, все познав сполна,
Каких мучений стоила она.

...Дымят закаты. Пламенеют зори.
Отцветших дней минует череда.
Плодом созревшим падают года.
Века плывут ладьею на просторе.
Тысячелетий ясная гряда
На горизонте замыкает море.
Мы можем ждать. Мы ждем уже давно.
Любовь - придет! Когда? - не все ль равно!
1947 

93. Рапсоды

По деревням Нормандий и Тоскан,
По площадям Валенсий и Брюсселей,
Сняв башмаки и запылив кафтан,
Они бродили, медлили и пели.

Кругом клубилась распря и война,
Ползла чума и ластилась проказа,
Но струйкой ароматного вина
Сочилась вязь чудесного рассказа.

И меж пирушек, стычек или месс
Мы слушали пленительную повесть
О том, как ведьмы портили принцесс
И рыцари с драконами боролись.

И райских птиц жемчужные хвосты
Нам радугами пронизали мысли,
И ожерелья яблок золотых
Неугасимо в памяти повисли.

Мы умерли. Но смерть не ранит нас - 
Всего лишь только новой жизнью метит,
И снова в мир вернулись мы сейчас
Дослушать сказку прерванных столетий.

И лишь сейчас мы разгадать смогли
Ее язык и образ потаенный:
Нам символами духа расцвели
Принцессы, феи, ведьмы и драконы.

И мы идем не ощупью уже,
И видим мы и слышим мы иначе,
И рыцарь-вечность на коне-душе
От жизни к жизни рядом с нами скачет.

Но обретенным знанием своим
Делиться должен каждый в мире сущий,
И наша очередь теперь другим
Дать обещанье радости грядущей.

И мы слагаем песни и, таясь,
Бредем от человека к человеку,
Сквозь темноту, и боль, и кровь, и грязь - 
Рапсодами трагического века.

Прислушайтесь! Всего вам не понять!
Еще ваш мир для наших молний тесен!
Но день придет: на землю вы опять
Вернетесь с сердцем, полным наших песен!

И все тогда постигнете сполна!
И ваш черед придет поведать людям,
Что в будни мира тайна вплетена,
Которой все мы, все причастны будем!
1948 

94. Ангелы

Бойся падших ангелов! В толпе
Ангелов - не все к нам благосклонны.
Есть такие, что, как червь в крупе,
Роются в душе твоей смущенной.

Точат потаенные пути
В чистые, заветные глубины,
Чтобы, в пыль их зерна превратив,
Липкую оставить паутину.

Падший ангел - он тебя бедней,
Потому и кормится тобою.
Словно к горлу, к совести твоей
Присосется жадною губою.

Иль твою откормит щедро страсть,
Все, чем сердце суетно и глухо,
Чтоб потом полакомиться всласть
Свежею убоиною духа.

Он тебе является, паря
В силе, славе и великолепьи,
Только горе! если за наряд
С плеч его отдашь свои отрепья.

Настоящий ангел твой незрим,
Подойдет - листа не заколышет.
Будто ты и не встречался с ним!
Будто вовсе он тебя не слышит!

Он тебя не балует ничем,
Строг к тебе, суров порою даже.
Лишь когда отчаешься совсем - 
Незаметно путь тебе укажет.

И когда (в лазурь из темноты!)
Он тебе откроет двери рая - 
Вскрикнешь ты в смятеньи: «Это ты!
Я тебя давно и странно знаю!

Ты скрывался с моего пути,
Ты молчал, когда я звал на помощь!
Думалось: ну где же мне дойти,
Жалкому и нищему такому!

А теперь передо мной расцвел
Этот край, безоблачен и светел!
И что ты сюда меня привел,
Веришь ли, я даже не заметил!»
1948 

95. Апостолы

Они взволнованы. В глазах лучистых - 
Неистребимой радости печать.
Их речь порывиста, движенья быстры.
Им нужно столько сделать и сказать!

Они торопятся. Им жизни мало,
И мир им мал. По россыпям морей,
По караванным тропам, перевалам - 
Они спешат. О, только бы скорей!

Дойти! Сказать! Поведать всей вселенной,
Всему, что просит, ищет и зовет,
Живую повесть истины нетленной,
Предвозвестить Благоприятный Год!

Они свидетели. Они видали.
Пред взором их в те дивные года
Калеки шли и мертвецы вставали,
Сиял Фавор, вином цвела вода.

И где-нибудь под деревянной ложкой
В пустой суме, между истлевших швов,
Еще, быть может, залежалась крошка
Когда-то Им надломленных хлебов.

И потому их слово непреложно,
И углем жжет их вдохновенный взгляд,
И даже невозможное возможно,
Когда они об этом говорят.

Они не лгут! И наше утешенье,
Глоток тепла среди житейских стуж - 
Поверить в их высокое волненье,
В свидетельство их потрясенных душ.

И их рукой отпущенное слово,
Через века свой пролагая путь,
Летит, поет, всегда свежо и ново,
И белой птицей падает на грудь.
1948 

96. Всевышнему

Свет горит во мне и надо мною - 
Мрака нет и нету пустоты!
Звездным небом и моей душою
Ты твердишь, что существуешь Ты!

Как слепой ребенок, от рожденья
Материнского не знав лица,
Все-таки запомнил шепот, пенье,
Бережной руки прикосновенье,
Теплоту и нежность без конца, - 

Так и я Тебя, не видя, знаю;
Разуму земному вопреки,
Я Твое дыханье ощущаю,
Песню слышу, шепот понимаю,
Чувствую тепло Твоей руки.

Милостив ко мне Ты бесконечно:
Ты тропинку мне даешь в лесу,
В море - ветер, в небе - пояс млечный,
В поле - зреющую полосу.

Ты прекраснейшую из любовей
В сердце мне, как радугу, зажег,
Мир огромный показал мне внове, 
Песенное дал биенье крови
И не раз простил и уберег.

Как же я Твое не вспомню имя,
Сущего, Тебя не назову!
Жизнь проходит тропами глухими,
И Тобой, щедротами Твоими - 
Только ими! - я еще живу.

Если нужно, стань ко мне жестоким:
Труд развей и жизнь мою сожги.
Лишь одно: на все земные сроки,
Безымянными, вот эти строки
Во Свою же славу сбереги!
1945 

97. Звездная книга

Тома прочитаны,
Душа - пуста.
Лишь капли, считаны,
Томят уста.

Но в ночь морозную
Открой окно,
Взгляни на звездное
Сквозное дно.

Там рыбы плещутся,
Из синевы
По лирной лестнице
Выходят львы.

Там стрелы носятся,
Ковши плывут,
Кресты возносятся, 
Мечи поют.

И дева чистая
Младенцу в рот
Сосцы лучистые,
Гордясь, кладет.

Плывут созвездия,
Гудят, звенят,
Сквозь дым возмездия
Любовь сулят.

И не от века ли
Сияют нам
Библиотеками
Их письмена?

Горит алмазами
Шатер Творца.
Здесь все рассказано,
Все до конца!

Гляди все выше ты,
Читай, без слов
По небу вышитый, 
Глагол миров!

Какие знаменья
Еще нужны?
Нет чище пламени,
Свежей - волны!

И если даже ты
Душою слеп,
И вечность кажется
Тесней, чем склеп,

И весть доносится
Едва-едва,
Все ж в сердце просятся
Ее слова!

И слышишь ясно ты
Простой ответ:
Нет, не напрасно все!
Да, смерти нет!

Пусть с пулей в темени
Влачится мир,
Пусть Демон Времени
Свой правит пир,

Пусть сила грозная
Ломает дверь, - 
На небо звездное
Смотри и верь!
1947 

98

Как от листвы освобожденный дуб
Рисунком завершеннее и строже,
Так осени твоей потери тоже
Тебе скупую четкость придадут.

И не жалей о шорохе ветвей,
О золоте лучей, о гаме птичьем.
Как этот дуб, замкнись в немом величьи
Великолепной скудости своей.
1948 

99

Скажешь: был он зимней зорьки проще,
Ласковый и бережный такой!
Жил он - деревцем в Господней роще,
Умер - словно песня за рекой.

Вот еще зовет вдали и плачет,
Вот уже и вовсе не слышна.
Тишина... Но разве это значит,
Что умолкла навсегда она?

Нету песни благостней и выше,
Чем от нас ушедшие поют.
Это только мы ее не слышим,
А она звенит! - В ином краю...
1948 

Навстречу небу

Моей жене

100

Их ровно пятьдесят от сердцевины - 
Тугих колец на спиленном стволе.
Ровесник мой на медленной земле,
Вот и закончен он, наш путь единый!

Исчезнуть - мне. Тебе же - жить и жить,
Стать дверью, лодкой, скрипкой, колыбелью,
Бессмертному земному новоселью
Еще светло и чисто послужить:

Спеть, убаюкать, привезти, впустить...

О, если бы и мне вослед тебе
Продлить мой срок, мой срок скупой и тленный,
Мое участье в зреющей судьбе,
В движеньи, в пеньи, в зодчестве вселенной!
1950 

101

Мой путь лежит через поля
Вот к тем холмам в вечерней дымке.
Стою и всматриваюсь я, - 
Совсем как путник на картинке.

Как все мне кажется сейчас
И чуждо там и непонятно...
Лишь смутно различает глаз
Какие-то штрихи и пятна.

А подойду - и станет вдруг
Все и обычным и знакомым,
И те же липы в полукруг
Сойдутся перед тем же домом.

...Не так ли, смерть, в твои края
Бредешь в томительном незнаньи,
А тайна страшная твоя
Всего лишь только - расстоянье!

Чем ближе, тем яснее ты,
И неизвестность вскоре минет!
Так нужно ли в твои черты
С тревогой всматриваться ныне?

И на дорогах бытия
И вопрошать и ждать ответа?
Не буду ль просто завтра я 
Там, где меня сегодня нету!
1950 

102

Последних мук не утаить
Ни равнодушьем, ни усмешкой...
Еще хотелось бы пожить,
Немного на земле замешкать!

Я знаю, как прекрасно там,
В мирах, невидимых отсюда,
И час придет - себя отдам
Испепеляющему чуду.

Но как-то боязно всегда
Сменить на пышные хоромы
Лачугу песен и труда,
Где плохо мне, но где я дома.

Где все понятно, где окно
Откроешь - и увидишь крыши,
Где можно, если все равно,
И не взглянуть ни разу выше.

О, черепица бытия!
Лукавый сторож нашей лени!
Ты видишь, сам кидаюсь я
Перед тобою на колени,

И сам привычное мое
Продлить молю я заточенье, - 
Лишь только бы не лезвие
Щемящего освобожденья!
1951 

103

Здесь все совсем не так, как надо:
Здесь песен не поют цветы,
Здесь небо синим водопадом
Не прогрохочет с высоты;

Здесь звезды не благоухают,
Недвижны скалы подо мной,
И ангелы, не отвечая,
Меня обходят стороной.

О, сколько мне еще в смиреньи,
К молчанью сердце приучив,
Терпеть уснувшие каменья
И нерасцветшие лучи?!

Пока Невидимого Града,
Ликуя, трубы воззовут,
И станет все опять как надо,
Как мы давно отвыкли тут!
1951 

104

Я знаю: мир обезображен.
Но сквозь растленные черты
Себя еще порою кажет
Лик изначальной красоты.

Он просияет на мгновенье
И снова скроется во мгле,
Но после каждого виденья
Немного легче на земле.

И с каждым разом мысль упрямей,
Что мир совсем не обречен,
Что, словно фреска в древнем храме,
Лишь грубо замалеван он.

И некий Мастер в час свершений,
К нему заботливо склонясь,
Освободит от оскорблений
Его классическую вязь.
1951 

105

Это только кажется отсюда - 
Это небо, эта синева,
Облаков рассыпанная груда,
Тенью их примятая трава...

А на самом деле все иначе!
И когда отсюда ты уйдешь - 
Ничего уже не будет значить
На земле приснившаяся ложь.

Это все глаза твои налгали,
Это все придумали они - 
Все эти пространства, глуби, дали,
Все эти сиянья и огни.

И когда их у тебя не станет,
То очнешься ты, и слеп и нем,
На огромном кладбище названий,
Тех, что больше не нужны совсем.
1951 

106

Опять, опять! Все это прежде было
И повторяется в который раз!
Вот так же море в жесткий берег било,
В провалах туч закат, срываясь, гас;

И ветер дул, и так же было надо,
Изнемогая, выпустить из рук
Не жизнь (что жизнь!) - тебя, моя отрада,
Из тьмы времен мне возвращенный друг!

И так всегда! И в новом повтореньи
Я, так же как и в прежних, не пойму,
Кому вот это страшное служенье,
И эта верность горькая - кому?!

Что знаю я?! Но спутник мой крылатый
Меня зовет и говорит: - взгляни!
И вижу след девической ступни
На золотистой отмели Евфрата.
1951 

107. Повседневность

От чего сегодня оттолкнуться
Отлетающим моим стихам?
На какой мне шорох обернуться,
Над какой мне лужицей нагнуться,
Чтобы в ней увидеть звездный храм?

О, я знаю: лишь в прикосновеньи
К повседневности моей земной
Обрету нездешнее виденье,
Лишь в ее прозрачном отраженьи
Просияет мир передо мной.

Если б не было ее, смиренной,
Предо мной поверженной во прах,
Я бы заблудился непременно
В неизбывном грохоте вселенной,
В Скорпионах, Девах и Стрельцах.

С ней же мне и дальний путь не дален!
В каждой капле, камешке, листе - 
Шумный космос дремлет, изначален...
Оттолкнулся - и, глядишь, причален
К самой невозможной высоте!
1950 

108

Нехорошо о слишком многом знать,
Неразделенной радостью томиться,
Над книгою прочитанною ждать,
Пока другой перевернет страницу.

Мне не с кем перекинуться мечтой
И некому довериться до срока...
О, жизнь моя, я словно правнук твой!
Как от тебя я убежал далеко!

А ты осталась где-то позади,
Со старческим следя недоуменьем,
Как я, ликуя, с песнею в груди,
Взбегаю по стремительным ступеням.

Но страшно мне. И боле не спеша - 
Ищу, зову, но все мертвы и глухи.
И, присмирев, я замедляю шаг,
Опять, опять равняясь по старухе.

О, если бы перелететь стремглав
Тысячелетий пыльные предместья,
И к воротам акрополя припав - 
Быть наконец с ровесниками вместе!
1951 

109

Каждый голубь на моем дворе - 
Хоть сейчас над Иорданом пари!
Каждая лилия,
Просиявшая на заре, - 
Хоть сейчас гори
В руке Марии!
Счастливые!
Их путь - завершен!
Не высшее ли дано им блаженство?!
А я?
Сколько я еще обречен
Влачить мою скудость,
Мой мрак,
Мой стон, - 
Мое человеческое несовершенство?!
Жизнь за жизнью, земля за землей...
Пока жребий мой
На звезде иной,
На эту такой непохожей,
Не воспарит и не просияет тоже!
1950 

110

Непрочен матерьял моей земли,
Будь это мрамор, краска или слово.
Сколь многое из некогда живого
Забыли мы, разбили и сожгли.

И человечества прекрасный сон,
Что как рисунок Леонардо нежен,
Не Тайной ли Вечерей пригвожден
В кавалерийском стынущем манеже?!

Пусть, на леса прилежно взгромоздясь,
Белеет реставратора фигурка, - 
Она уходит, вянущая вязь,
Из гимна возвращаясь в штукатурку.

Но знаем мы, и в этом наш ответ
Над каждою открытою могилой:
Все то, что было и чего уж нет,
Неистребимо, потому что - было!
1951 

111

Те сны, что мне в детстве снились,
Ну разве забыть их можно!?
Чуть только их вспомнишь - с ними
И нынче душе тревожно.

О, высь, где я плыл, купаясь,
Как птица, в лазурном зное!
О, стены, что расступались
Пшеницей передо мною!

Я знаю, и этим знаньем,
Как счастьем, душа богата:
То было воспоминанье
О том, что умел когда-то.

А если умел, то, значит,
Смогу это снова где-то.
И может ли быть иначе,
Когда я так верю в это!?
1951  

112

Вот и все. До конца измерена
Эта жизнь, этот дворик мой.
Тело болью земной проверено,
Сердце - милостыней земной.

С чем вернусь я, с какою удачею
В мой высокий, в мой отчий дом?
Может, стал немного богаче я - 
Скорбью, жалостью и стыдом?

Может, стал гораздо беднее я?
Не червонцы копил - гроши,
И слепого ума затеями
Замутил родники души?

Ах, не знаю! Душа, что девица
На смотринах стоит своих:
И мечтается, и не верится,
И рассудит ее - Жених.
1951  

113

Темен путь среди земного мрака...
Как могу понять себя, познать я?!
Так сургуч не понимает знаков,
В нем навек оттиснутых печатью.

Но разящее прикосновенье
Ощутил он в трепете и дрожи
И хранит прекрасное раненье - 
Оттиск духа на остывшей коже.

И пускай еще никак сегодня
Не прочесть мне своего названья, - 
Знаю я: на мне печать Господня!
Мне довольно этого сознанья.
1950 

114

Я вышел навстречу небу.
Становится все свежей...
Я там, где ни разу не был, - 
На крайней земной меже.

Осталось лишь оторваться
От этих последних скал.
Боишься? Зачем бояться!
Ведь ты это сам искал!

Мучительное усилье - 
И стало легко опять.
Ты чувствуешь? Это - крылья!
Ты можешь уже летать!
1951 

115

Высох ключ, струившийся в овраге.
Полдень жжет. Но вот, взгляни сюда:
В полом пне немного мутной влаги - 
Дождевая, прелая вода.

Не расплескивай ее, играя
Хворостинкой! Может быть, она,
Скудная и жалкая такая,
Все-таки кому-нибудь нужна!

Может быть, придут ее напиться
Завтра утром белка или еж...
Или сам ты (может все случиться!)
К ней с последней радостью прильнешь.
1950 

116

В тот край дорога неисхожена
И вьется тропкою глухой,
И хохотом вспугнет прохожего
Под вечер леший за ольхой.

Но неприметными приметами,
Кто ей доверился, ведом:
Слетает лист (хотя не лето ли),
Вздохнет без ветра лес кругом;

Да выйдет из кустов медведица,
Лизнет в ладонь - и снова прочь...
И если все-таки не верится,
То, значит, нечем и помочь.
1950 

117

Пирог с грибами стынет на столе.
Меня зовут. Бегу огромным садом.
Вот этот полдень, в Царском ли Селе
Иль в Павловске, он здесь, со мною рядом.

Он был хорош не только тишиной,
Не только беззаботностью и ленью, - 
Он был взыскательный учитель мой
И научил высокому уменью:

Уменью жить цезурою стиха,
Как эти вот дворцы, аллеи, шлюзы,
Как тот кувшин в бессмертных черепках,
Откуда пили ласточки и музы.
1951 

118

Уже сентябрь позолотил листы
Над статуями в дремлющих аллеях.
Не торопись! Пока не умер ты - 
Не облетят они и не истлеют.

И отражаться лебеди в прудах
Не перестанут, и дворец не рухнет,
И Пушкин будет жив, и на орлах
Екатерины солнце не потухнет!

Пока ты жив… А может, и совсем
Ее не будет, этой злой разлуки,
И красота дана навеки всем,
Кто хоть однажды протянул к ней руки!
1951 

119

Мы с тобою ее запомнили,
Эту медленную весну:
Гиацинты на подоконнике,
Восковую их белизну.

А за ними, весь в колких лужицах,
Тихий дворик, московский, тот,
Что, - прикажет весна, - закружится,
Защебечет и зацветет.

С Новодевичьего, с соседнего,
Мерно пели колокола.
И любовь наша тоже медленной,
Вот как эта весна, была.

Все прилаживалась, примеривалась,
Подмерзала то там, то здесь,
Чтобы, словно сперва не веря в нас,
После вдвое щедрей расцвесть.

...Вспоминаешь, и в сердце - лужицы,
Гиацинты, колокола
И та девушка, в косах, в кружевце,
Что тобою тогда была.
1951 

120. Молитва на ветру

Снова яркий полдень мая,
Снова лугом, до реки,
Догоняя, обгоняя,
Голубые мотыльки.

Вешний храм лучист и светел,
Словно смерти в мире нет.
Но гляди: уж с яблонь ветер
На траву сметает цвет.

Он в ветвях снует и плещет,
Торопя грядущий тлен,
В полотне тугом трепещет
У девических колен.

И она, - как песня рядом
Легконога и стройна, - 
Тоже ветреным усладам,
Как на смерть, обречена.

И о ней мое моленье,
На ветру, в полдневный час,
В храме вешнего горенья,
Истребляющего нас.

Пощади, небесный пламень!
Знойный ветер, не спеши!
Не кидай на хладный камень
Легкий цвет ее души!
1948 

121

Мы жизнь прошли, как поле, рядом,
По узкой и прямой меже,
И вот белеет дом за садом
И ужинать пора уже.

Соломенную шляпку скинув,
Прическу поправляешь ты,
Я расставляю по камину
Неприхотливые цветы.

И это все. Ни клятв, ни бдений,
Ни патетических сонат.
Лишь голова в твои колени,
Притихший дом и спящий сад.

И тонкий серп над ближней рощей
Нам говорит из полутьмы,
Что нет прекраснее и проще
Того, что пережили мы.
1947 

122

Вспомним вместе, вспомним все сначала!
...Утро пело, озеро цвело,
Лодка у короткого причала
Надломила легкое весло.

А оттуда, где, спустясь, опушка
Загляделась в радужную гладь,
Куковала щедрая кукушка, - 
Было даже и не сосчитать!

Что тайком мы оба загадали - 
В этом мы признались лишь потом,
А покуда, сидя на причале,
Толковали о совсем пустом.

Вот уже былое как в тумане...
Но еще с тобою мы не раз
Милую пророчицу помянем,
Что тогда не обманула нас.
1951 

123. Звезды

В учебнике учат дети,
Что, мол, далеко звезда.
Но мне в рассужденья эти
Не верилось никогда!

Бывало, еще ребенком,
Я ночью любил не спать,
И звезды легко и звонко
Мне сыпались на кровать.

Я с черных ветвей каштанов
Их стряхивал на песок,
Я, ими набив карманы,
Скупить все на свете мог.

С тех пор - мое сердце, правда? - 
И злым я и черствым был,
Но детской веселой правды,
Старея, не позабыл.

И пусть на земле все низко,
А в небе все высоко,
Я знаю, что звезды - близко
И встретиться нам - легко.
1950 

124. Голос мира

Умолк навеки голос с высоты,
Угасли знаки вещих откровений...
Куда пойдешь, кому послужишь ты
И перед кем падешь ты на колени?

Все стало тайной. В путах тишины
Апостолы в неведеньи томятся,
И ангелами вспененные сны
Первосвященникам уже не снятся.

И все-таки ты не совсем забыт!
Взгляни вокруг! В лазоревом просторе
Как горний голубь облако парит,
Как Гавриил благовествуют зори;

Поют ветра - как с неба голоса,
А в темноте такой библейской ночи - 
Как Моисей гремит и жжет гроза,
Как Иеремия океан пророчит;

И твердь гудит, и прядает звезда,
И воинство лесов подъемлет пики,
А в зареве закатов иногда
Еще сквозят архангельские лики.

Иди и слушай шелест и прибой - 
Немолчный голос счастья и тревоги!
И пусть навеки замолчали боги - 
Ты не один: мир говорит с тобой!
1949 

125

Что весною тебе отмерено - 
Принесешь ты к своей зиме.
Ничего не будет потеряно
Из того, что ты здесь имел.

Все дурное и все хорошее
Перебродит в крови твоей
И певучею станет ношею - 
Собеседником поздних дней.
1950 

12

Корзина с рыжиками на локте,
А за плечом - мешок еловых шишек.
Опушки леса ласковый излишек - 
Не царский ли подарок нищете!?

Затопим печку, ужин смастерим
И ляжем спать на стружковой перине.
... Есть в жизни грань, где ты неуязвим,
Неуязвим, как ветры и пустыни.
1951 

127

Возле дома моего -
Поле, больше ничего.

Вдоль него, мертво и зло,
Напрямик шоссе легло.

Каждый вечер (как служу!)
По нему хожу, хожу...

Час, и час, и снова час,
В камни палкою стучась,

Сам с собою говоря,
До беспамятства куря, - 

Лишь бы только как-нибудь
Обессилеть и заснуть.
1949 

128

Мы на земле - рабы своей сумы,
И что за поворотом - нам не видно.
И вот совсем напрасно просим мы
«О смерти мирной, смерти непостыдной».

Что пользы нам в прохладной простыне,
В глотке воды, в друзьях у изголовья?!
Есть смерти злые, трудные, вдвойне
Оплаченные ужасом и кровью.

В них вещий смысл! Такая смерть несет
В себе не просто смерть - преображенье.
Проси о ней! Проси о том паденьи,
Что душу окрыляет, как полет!
1950 

129. Жизнь

Не дорогой - тропой дремучею
Мчишься гоголевским Хомой.
Оседлала меня, замучила,
Наглумилася надо мной...

Осадить бы! В крапиву свалится!
Только страшно... Ведь в тот же миг
Обернется она красавицей
И предсмертный раздастся крик.

Будет стройною, черноокою
На земле лежать, не дыша.
И заплачу над ней, жестокою,
Той, что все-таки хороша.
1951 

130. Сердце и пальцы

Это в пальцах не хватает силы.
Сердце - все такое ж, как и было.
Сердце шепчет в страхе и в надежде:
– Я хочу служить тебе, как прежде!
Лишь бы только пальцы поспевали,
Все, что напою я, записали!

Но у пальцев есть своя забота,
Пальцы горькой заняты работой:
Прижимаются к вискам свинцовым,
Зябнут под подушкою пуховой,
Шарят в темноте по одеялу...
Некогда служить им сердцу стало!

И взмолилось сердце в нетерпеньи:
– Что мне мир и миру я - без пенья!?
Отпусти меня туда отсюда,
Где само, без пальцев, петь я буду!
1951 

131. Сон о казненном поэте

– Это он! С кем хочешь я поспорю!
Видишь, вот идет он впереди
С неизбывной мукою во взоре, 
С неостывшей пулею в груди!

– Он же умер! Он уже не может
Услыхать слова твоей любви!
Никакое чудо не поможет!
Не ищи его и не зови!

– Нет! Скорее! Мы его догоним!
Я клянусь тебе! Мы добежим!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как года - мгновения погони.
Год еще - и поравнялись с ним.

Страшно заглянуть за эти плечи...
Может быть, все это только сон!?
Оглянулся - и свершилась встреча,
И сомнений нет, что это он.

Серый глаз струит холодный пламень,
Узкий шрам белеет вдоль щеки...
Наш учитель! Вот ты снова с нами!
Отзовись! Коснись моей руки!

Но запачканные кровью губы
Ничего не вымолвили мне.
Только вдруг серебряные трубы
В солнечной пропели вышине,

Рыжегривые заржали кони,
И рванулись ввысь, и понесли,
И уже не слышен шум погони
С убегающей назад земли.

Только бездны, вихри и просторы,
Звездные озера и сады,
И внезапно - старой сикоморы
Ствол корявый у скупой воды.

След звериный вьется к водопою,
Заунывная звенит зурна...
Только бы остаться здесь с тобою,
Эту радость всю испить до дна!

Но стираются черты и звуки,
Миг еще - и на сухой траве
Судорогой сведенные руки...
Окрик парохода на Неве...

Люди молча топчутся у ямы,
Раздается мерный лязг лопат,
А вдали угрюмыми домами
Щерится притихший Петроград...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Прошлое! Оно таким мне снится,
Как его увидеть довелось:
Белою, бессмертною страницей,
Пулею простреленной насквозь!
1949 

132

Пора привыкнуть к маленькому дому,
Неплотной двери, низкому окну,
И на тюфяк с примятою соломой
Пораньше лечь и отойти ко сну.

Все, что могла душа и что умела - 
Все свершено, и даже в пальцах нет
Охоты взяться за былое дело,
За ремесло перегоревших лет.

И пусть порою жизнь еще доносит
Свой блеклый шум, свой приглушенный свет - 
Все спрошено! К чему еще вопросы!?
Осталось только: услыхать ответ.
1950 

133. В Комнате умершего

Да, опустело здесь... На кресле, за столом, - 
Повсюду нет уже родного силуэта...
И эта тишина! И вот: не быть вдвоем...
Как это оправдать и как осмыслить это!?

И все-таки - не плачь! И комнату - покинь!
Сойди по лестнице и, стоя на пороге,
Вглядись в рассветную бледнеющую синь.
Ты видишь, это он шагает по дороге!

Не нужно! Не зови! Его уж не вернуть!
Но знай: он жив еще и жить ему без счета!
Он только погостил и снова вышел в путь.
И, слышишь, он поет! Вдали. За поворотом.
1950 

134

Все узнав, от самой жгучей муки
До утраты самой роковой,
Научились мы лихой науке:
Не бояться в мире никого!

Ничего не просим мы у неба,
А когда и даст - не бережем,
И краюху поданного хлеба
Разрезаем найденным ножом.

И в глаза никто нам не заглянет
И руки не тронет нам рукой...
Разве только на глухой поляне
Улыбнется рыжик золотой;

Разве только дикая малина
На сухом растает языке...
Нет у нас ни слуг, ни господина,
Жизнью мы проходим налегке.

Но за то, что все мы потеряли,
Одного мы друга обрели.
Он из ясной запредельной дали
В золотой спускается пыли.

И на плечи положив нам руки,
Нас целует в обожженный лоб,
Чтобы все земные наши муки
Звездным утешеньем замело.
1951 

135. Разговор с самим собой

Подойди. Здесь тихо и темно.
Мы с тобой совсем наедине.
Где ты был, любимый? Как давно
Ты не исповедывался мне!

Что сегодня странный ты такой?
Расскажи мне все, не утаи!
Почему твои, мой дорогой,
Руки холоднее, чем мои?

Верно, никому не протянул,
Ими никого не обогрел,
А по локти в прорубь окунул
И над этой прорубью сидел.

И теперь стоишь передо мной,
Без вины, а все же виноват,
С потаенной мыслию одной:
Отмолчаться - и опять назад.

Надо бы тебя мне пожалеть,
Научить науке золотой,
Той, как можно целый мир согреть
Маленькой своею теплотой.

Только наша доля такова,
Это здесь издревле повелось:
И один как будто мы - а два,
Ближе братьев, а должны быть - врозь.

Знаю я, что трудно одному,
Чую, что тебе не сдобровать...
Дай тебя покрепче обниму!
Может, и не свидимся опять...
1950 

136. Христианская муза

Когда апостол Иоанн
В ночи повествовал о Боге,
Нежданной гостью дальних стран
Явилась муза на пороге.

Блистательно обнажена,
Она едва внимала Слову.
Казалось, вот сейчас она
Покинет этот край суровый.

Но Слово зрело и цвело,
Переливалось теплой кровью,
То мудростью спокойной жгло,
То кроткой мучило любовью.

И муза ближе подошла
И, кутаясь в овечьи шкуры,
На край убогого стола
Присела девочкою хмурой.

И длилась ночь. И пел рассказ.
И, незаметная дотоле,
Морщинка меж лучистых глаз
Легла, чтоб не исчезнуть боле.

И жалость скорбью обожгла
Уста, и навсегда богиня
Голгофы оцет пролила
В прозрачный мед своей латыни.

На шее девственной она
С тех пор прохладный крестик носит
И, терпелива и нежна,
Для нас у Бога песен просит.
1947 

137. Терновник

Снежной пеной, кружевом нездешним,
Весь - несбыточная чистота,
Вот он вьется по оврагам вешним...
Деревце, терзавшее Христа!

Мне таким тебя увидеть внове! 
Для меня ты в памяти цвело
Только каплями тяжелой крови, 
Умывавшей бледное чело.

И забыл я, что в начале мая
Ты цветешь, как в мире все цветет,
Солнечным лучом благоухаешь,
Вяжешь плод и расточаешь мед.

Что тебя в дешевую больницу
Некрасивым девушкам несут,
И когда последний сон им снится, - 
Снова с Ним встречаешься ты тут.

Но пред Ним невинным ты предстанешь,
На тебя Он ясный взор прольет,
Потому что ты не только ранишь,
Но цветешь, как в мире все цветет.
1946 

138. В лесу

Июльский полдень зноен, что костер,
Но здесь, в лесу, для путника - отрада:
Он свежестью пронизан до сих пор,
Предутренняя медлит в нем прохлада.

Остановись. Присядь на мшистый пень,
В орешнике едва заметный глазу,
И допивая утреннюю лень - 
Прислушайся к чудесному рассказу.

Слетает лист на розоватый мох,
Струит грибок свое благоуханье,
И слышен шорох, шелест, шепот, вздох - 
Неутолимый говор мирозданья.
1947 

139

Дороги вьются по холмам,
Белеют дали снежные,
И ветерки навстречу нам
Летят, такие нежные.

Сухая горечь прошлых лет
Как снегом припорошена.
И здесь услышим мы ответ
На все, что было спрошено.
1950 

140. Из прошлого

Иль должен был я отогнать тебя
От маленьких овец моих, чтоб ты
В дремучий лес свой их не заманила,
Иль должен был назвать тебя богиней
Соседнего ручья и рощ окрестных
И приносить тебе их в жертву сам,
В час утренней зари, на плоском камне,
Что был бы с каждым днем темней от крови.
Как хорошо, что ты сама решила
И пастухов ушла ласкать других,
Что маленьких овец своих не любят!
О, как спокойно стало мне! Смотри!
Вот догорает солнце за холмами
И по тускнеющей уже траве
Рассыпалось пасущееся стадо.
А милая свирель к устам прильнула
Нежней, чем ты, и мой окрепший голос
Так явственно о Мире говорит.

141

Тончайшей кистью - песнею моей
Я золочу скорлупки жестких дней
И вешаю лучистые орехи
На елочку земного бытия.
Я знаю: кисть истреплется моя,
Окончатся высокие утехи,
И елочку из комнат унесут.
Но, может быть, заботливые руки
Нехитрые игрушки соберут
И сохранят от тленья и разлуки, 
Чтоб будущим, прекрасным Рождеством
Повесить их на деревце своем,
И нетускнеющая позолота
Еще на миг порадует кого-то.
1950 

Неуловимый спутник

Моей жене 

142

Моя душа, как ты бедна,
Когда в мои рядишься строки!
Они, как волны ото дна,
От тайников твоих далеки.

В них мимолетное живет,
В них не ответы, лишь вопросы,
Короткий всплеск дробимых вод,
Глубинных таинств отголосок.

А там, где мрак и тишина,
Там дремлют редкостные клады,
Там навсегда погребена
Немая мощь моей армады.

Лишь иногда ночной прибой
В своем скитаньи нелюдимом
Швырнет на камни золотой, - 
Дукат-другой казны незримой.

В ладони, завистью томим,
Иной их взвесит со злорадством,
Но разве можно счесть по ним
Мое несметное богатство!
1953 

143-144. Родине

1

Между нами - двери и засовы.
Но в моей скитальческой судьбе
Я служу тебе высоким словом,
На чужбине я служу - тебе.

Я сейчас не мил тебе, не нужен,
И пускай бездомные года
Все петлю затягивают туже - 
Ты со мной везде и навсегда.

Как бы ты меня ни оскорбила,
Ни замучила, ни прокляла,
Напоследок пулей ни добила - 
Ты себя навек мне отдала.

Пусть тебя еще неволит ворог,
И еще не скоро ты поймешь,
Как тебе желанен я и дорог,
Как меня жалеешь ты и ждешь.

Душное минует лихолетье,
Милая протянется рука...
Я через моря, через столетья
Возвращусь к тебе издалека.

Не спрошу тебя и не отвечу,
Лишь прильну к любимому плечу
И за этот миг, за эту встречу,
Задыхаясь, все тебе прощу.
1952 

2

Странно, в ненависти иной
Больше близости, чем в любови...
Ненавидя тебя, я твой
Всем горячим биеньем крови.

Ненавидя тебя, я весь,
Без остатка, тебе обещан,
И всегда ты со мною, здесь,
Безответной моею вещью.

Эта ненависть солона
Раскаленной и едкой солью,
Выедает глаза она,
Жалит горло щемящей болью.

И не смотришь и не поешь,
Только, шаря рукой в кармане,
Режешь пальцы о ржавый нож,
Не тебя, а себя им раня.

Если все-таки в трудный час
Суждена мне с тобою встреча - 
Только бельмами мертвых глаз
На твой пристальный взгляд отвечу.

Проведешь ты по ним рукой
И поймешь, что не мог иначе,
Что пред ненавистью такой
И любовь ничего не значит.

И впервой приоткрыв уста,
Молвишь, тем же, чем я, томима:
– Чтоб меня ненавидеть так,
Как ты любишь меня!.. - любимый!
1952 

145. Когда вернусь

Мачеха в дом мой родной вошла,
Свела наговором отца в могилу,
С жабьей начинкой пирог испекла,
Лампадку задула и котят утопила.

С ней мне не жить! И подался прочь
Нищим мальчонком, босым и рваным,
В черную, злую, глухую ночь,
В черные, злые, чужие страны.

Жизнь моя с виду не так плоха:
Днем - с земляками играю в прятки,
Ночью... - кто ночью меня слыхал?
Зубы в подушку - и все в порядке.

Дома, известно, беда и стыд,
Чахнут меньшие, что лен в бурьяне.
Мачеха косится и сопит,
Ножик поточит и в щелку глянет.

Верится только - не век страдать,
Правды хоть мало, но есть на свете.
Как не живуча карга, а, глядь,
Переживут ее все же дети!

День подойдет - и вернусь назад.
Знаю, найду лишь забор да стены.
Взглянут меньшие с тоской в глаза...
Чем накормлю их, во что одену?

Нету для милых мошны тугой,
Пряников сладких, цветных нарядов...
Перекрестясь на угол пустой,
С ними за стол их убогий сяду.

Корку предложат - и той я рад,
Сам же, коль нет ничего другого,
Тем поделюсь, чем одним богат:
Светлой улыбкой и чистым словом.
1952 

146-148. Царскосельские стихи

1

Когда я мальчиком с тобой дружил,
Прекрасный город одиноких статуй,
Густой сирени и пустых дворцов,
Тебя еще не посетили беды:
Твой Гумилев был юношей веселым,
Ахматова - влюбленной гимназисткой,
А Иннокентий Анненский еще
Не задохнулся на твоем вокзале,
И даже Пушкин твой казался мне
Еще не мертвым и не взрослым даже,
А шумным одноклассником моим.

Прошли десятилетия. Не счесть
Твоих утрат. Твои дворцы во прахе
Лежат. Твои поэты казнены
Презреньем, пулею или молчаньем.
И только имя Пушкина одно
Еще, как встарь, сияет над тобою
Прекрасным обещанием, залогом
Грядущей правды.
1954 

2

Казненных муз умолкший городок!
Ты сам отрекся от своей же славы,
Ты грязной тряпкой вытер след кровавый
И притаился... Или изнемог?

И странно: в нашей нищенской судьбе,
Не чающей ни милости, ни срока,
В чужой ночлежке нашего далека
К тебе мы ближе, чем ты сам к себе.

Для нас одних звучат твои сады,
И шевелятся статуи, и зданья
Хранят неизгладимые названья
И даты несмываемой беды.

И обезглавленных тобою муз
Еще садятся тени рядом с нами
И говорят стихами и слезами,
И знаем мы: «Прекрасен наш союз!»

...Ты значишься на карте? Это ложь!
Тебя там нет, - мы тоже знаем это!
Ты вместе с нами странствуешь по свету
И вместе с нами - скоро! - ты умрешь.
1953 

3

Наверно, там еще и ныне
Цветет сирень, журчит вода
И дева бронзовая стынет
У лебединого пруда.

Но что-то стало там иначе,
Как если бы в иной предел
Какой-то гений отлетел...
Но кто заметит? Кто заплачет?
1955 

149. Не забытое, не прощенное

Когда весной - чужой весной! - 
 Опять цветет сирень,
Тогда встает передо мной
 Мой царскосельский день.

Он тронут ранней сединой,
 Ему - под пятьдесят,
Но молодой голубизной
 Его глаза горят.

Он пахнет морем и руном
 Гомеровской строки,
И гимназическим сукном,
 И мелом у доски;

Филипповским (вкуснее нет!)
 Горячим пирожком,
Девическим, в пятнадцать лет
 Подаренным платком...

Стучит капель, оторопев
 На мартовском ветру,
Звенит серебряный припев
 Кавалерийских труб,

И голуби, набив зобы,
 Воркуют на снегу.
...Я всех забыл, я все забыл,
 А это - не могу!

* 

За годы зла, за годы бед,
 Со мной друживших там,
Привык терять я даже след
 К покинутым крестам.

Я схоронил отца и мать,
 Я схоронил друзей,
Но их мне легче вспоминать,
 Чем запах детских дней.

Все, чем согрела жизнь меня,
 Я растерял - и пусть!
Вот даже Блока больше я 
 Не помню наизусть.

И стало тесно от могил
 На дальнем берегу.
...Я всех, я все похоронил,
 А это - не могу!

* 

Когда я думаю, что вот
 Там все теперь не так,
И тот, кто песни там поет,
 Не близок мне никак;

Со мною августовским днем
 Не вспомнит злую весть,
Не скажет: «Вот сейчас, вдвоем,
 “Костер” бы перечесть!»

Когда я вспомню, что поэт,
 Что всех дороже мне,
Убит, забыт - пропал и след! - 
 В своей родной стране;

Что тот, кто нам стихи сложил
 О чувстве о шестом, - 
И холмика не заслужил 
 С некрашеным крестом;

Что даже в эти, в наши дни
 На невском берегу
Его и мертвого они
 Как волка стерегут - 

Тогда я из последних сил
 Кричу его врагу:
Я всем простил, я все простил,
 Но это - не могу!
1955 

150

Те пармские фиалки на окне,
Что выходили на Неву, завяли.
Их нет давно. И нет Невы. И нет
Меня, которого узнал едва ли б,
Когда бы нынче встретил. Он хранил
Еще наивность детства, нежность, жалость,
Писал стихи и девушку любил,
Что - нет, не с ним - с другими целовалась.
Где он теперь? Его давно уж нет.
Его убили. Нет, совсем не люди.
Так просто где-то затерялся след,
И лучше мы о нем совсем забудем.
А то он будет ночью в дверь стучать,
Заглядывать в окно, слезлив и жалок,
И требовать любви, Невы, фиалок...
А что ему ответить? Что подать?
1955 

151

О, только бы припомнить голос твой - 
Тогда я вспомнил бы и этот город,
И реку (не она ль звалась Невой?),
И колоннаду грузного собора,
И тонкий шпиль в морозной вышине,
И сад в снегу, такой нелетний, голый...
О, если б голос твой припомнить мне,
Твой тихий голос, твой далекий голос!
Что это все мне без него? А он...
Он потонул, как все тогда тонули:
Без крика, без письма, без похорон,
В тифозной качке, в орудийном гуле,
С последней шлюпкой, на крутой волне
Отчалившей от ялтинского мола...
О, если б голос твой приснился мне,
Твой дорогой, твой потонувший голос!
1955 

152. Весной

Уже серебрятся ветки
У старых печальниц-ив,
Вздох ветра сквозь ельник редкий
Так нежно-красноречив.

Настойчивей стали реки,
Податливей - берега.
...Лишь повесть о человеке
Мучительна и долга.

А здесь все быстрей и проще,
Все радостнее стократ:
Легко зеленеют рощи,
Легко расцветает сад.

А сколько душе скитаний,
Покамест она пройдет,
Как этот подснежник ранний,
Сквозь этот тяжелый лед!
1954 

153. Чистота

Есть недоброе что-то в том,
Что к себе чистота нас манит.
Чистота... Кто ее тайком
Не растопчет и не обманет?

Упоительнее всех нег
С чистотой быть беспечно-грубым:
Резать лыжами свежий снег
И девичьи неволить губы.

Будь названье твое цветок,
Утро, девушка иль страница - 
Чистота, твой недолог срок,
Он всего лишь мгновенье длится.

Почему везде и во всем
Чистота или вся в былом,
Иль вот-вот облететь готова
От дыхания, взгляда, слова...

Чистота, как тебя сберечь,
Братом рядом с тобою лечь?
1955 

154 

Дряхлеют вечные слова,
И страшно пользоваться ими.
Они порой едва-едва
Живут под пальцами моими.

Напишешь и глядишь: уже
Они тускнеют на странице.
О, сердце, будь настороже,
Подумай, стоит ли трудиться?

Сердить людей, сердить богов,
Противоречить всем законам,
Чтоб мутной изморозью слов
Растаять на стекле оконном. 
1953 

155

С тех пор, как сердце заблудилось,
А тело предало меня - 
Так хороша простая милость
Нетрудно прожитого дня.

Он начался кустом сирени
За приотворенным окном
И был без писем, без мигрени,
Без сожалений о былом.

Вот он уходит, потревожен...
Опять уже щемит виски...
Возьми меня с собою тоже
Туда, где все, как ты, легки.
1955 

156

Вот она идет со мною рядом,
Девушка с «Онегиным» в руке.
Мы заброшенным спустились садом,
Мы выходим к дремлющей реке,
Растянулись на ковре весеннем,
Оба в золоте и синеве,
И пока презрительный Евгений
Возле нас скучает на траве,
А вокруг крылатым аллилуйя
Тополя и яблони звучат - 
Родинку лукавую целую,
Ту, что возле правого плеча.

Миновалось все, переменилось,
Дразнит лишь порой издалека,
И одна бессмертной сохранилась
Пушкинская легкая строка.
Та, что в то сияющее утро,
Той неповторимою весной,
Не нужна была совсем как будто,
А теперь - одна еще со мной.
1953 

157

В том, что вчера не причиняло боли,
Уже сегодня странный привкус есть.
Еще, конечно, можно выйти в поле,
И закурить, и Фета перечесть.
Но даже в Фете, в поле, в папиросе - 
Уже горчинка уходящих дней,
Предчувствие разлуки... Хочешь, спросим,
У смерти спросим (ей-то ведь видней!),
Что остается от благоуханных
Земных страниц, волокон и копен?
Она ответит: пепел безымянный.
И вот во всем мне нынче виден он.
1954 

158

Последний трепет бытия,
Мучительное содроганье - 
И вот уже свободен я
От неуменья и незнанья.

Зачем же книги я листал
И к прорицателям стучался,
Зачем искать не перестал
Того, чего не доискался?

Нет, надо было просто ждать,
Глядеть в окно, бродить по саду
И не записывать в тетрадь 
Моих рифмованных догадок.
1953 

159

С тем, кто глаза закроет мне
В какой-нибудь большой больнице,
Я повстречаюсь как во сне
И не успею подружиться.

А может быть, и в тот же день
И той же самою ладонью
Приблизит он к лицу сирень
И грудь девическую тронет.

И тем (да будет меж людьми
Его благословенно имя!)
В последний раз еще на миг
Соединит меня с живыми.
1954 

160. Раз в году

По старинному православному верованию, за самоубийц можно молиться только раз в году -  за пасхальной обедней.

На отшибе, за погостом,
Возле двух осин,
Он лежит уже лет со ста,
Без креста, один.

Выступает чуть заметно
Низкий бугорок,
Залетает неприветно
Пыльный ветерок.

Люди кромкою дорожной,
Не взглянув, идут...
За него молиться можно 
Только раз в году.

* 

Что ни ночь - ко мне приходит,
У стола стоит,
Разговор со мной заводит
Про дела свои.

В каждом слове - боль обмана,
Боль глухой тоски.
У виска чернеет рана 
От своей руки.

Чем тебя я успокою,
Боль твою уйму?
Как помочь земной рукою
Горю твоему?

Жребий твой - страстное бремя,
Темная стезя.
Ведь тебя в любое время
Помянуть нельзя.

За тебя нельзя до срока
И свечи зажечь,
Под осиной, под высокой,
Рядом в землю лечь.

Ты живешь во тьме острожной.
В ледяном аду.
За тебя молиться можно
Только раз в году.

* 

Что ни ночь - длинней свиданья,
Тише разговор,
И глядят воспоминанья 
На меня в упор.

Все, что жизнь сожгла былая,
В них возвращено.
Гость мой страшный, знаю, знаю:
Мы с тобой - одно!

Это я из давней были
Сам пришел к себе,
Чтоб за всех, кто мною были,
Заплатить судьбе.

И в земной моей неволе
Сам отныне тот,
За кого никто не молит
И свечи не жжет.

Для кого в одном тревожном
Все слилось бреду,
За кого молиться можно
Только раз в году.

* 

Дорогая, ты далеко!
Слышишь ли меня?
Не проспи скупого срока,
Жертвенного дня!

Ночью северной, хрустальной,
В дальней стороне,
За обедней, за пасхальной,
Вспомни обо мне!

Окропи меня слезою,
Осени крестом,
Похристосуйся со мною
Мне солгавшим ртом!

Вспомни, как меня любила,
Как клялась, пока
На прощанье подарила
Рану у виска!

Отыщи к далекой были
Заметенный след,
Вспомни, как мы жизнь разбили
В девятнадцать лет!

Вспомни холмик придорожный!
Не забудь - я жду!
За меня молиться можно
Только раз в году.
1954 

161. Прощанье с телом

Пора! Я медлю у предела
И скоро перейду его,
И навсегда закончит тело
Свое земное торжество.

И станет чуждым несказанно,
И странно будет мне извне
Его увидеть безымянным
На обмелевшей простыне.

Вот ты каков, мой спутник тленный,
Со мной обвенчанный двойник,
К чьей близости я постепенно
Как будто к каторге привык!

И все-таки перед разлукой
Тебя за все благодарю!
Ведь было ты земной порукой
За душу звездную мою.

Как бережно ты было с нею
И как всегда терпело ты
Ее смертельные затеи,
Ее безумства и бунты!

Ты с нею все делило ровно,
Что было лишь тебе дано:
Своих прекраснейших любовниц,
Свое тончайшее вино.

Ты знало (и давно простило),
Что жребий у меня - иной,
Что завтра у твоей могилы
Заплачут только надо мной.

И даже я, в скитаньях звездных,
В моей заоблачной судьбе,
Невольно, рано или поздно,
Навек забуду о тебе.
1955 

162

Когда душа поймет урок
И удивляться перестанет,
Тогда на некий светлый срок
Она провидицею станет.

И примет все она тогда:
И нищету, и боль, и эту
Сквозь раскаленные года
Стремглав летящую планету.

И станет дивно внятен ей,
Пускай еще неизъяснимо,
Весь этот странный строй вещей,
Жестокий и необходимый.
1952 

163

Если я лишь песчинка тленная
На пустом берегу земном - 
Для чего же тогда вселенная,
Мой огромный, мой страшный дом?

Для чего тогда звезды прядают,
Солнца зреют и луны ждут,
За кладбищенскою оградою
Что ни лето цветы цветут?

От сияния до мерцания, 
От звезды и до лепестка - 
Все немолчное обещание,
Вдаль протянутая рука.

Только ввериться, только вслушаться - 
И узнаешь ты и поймешь,
Как деревья и царства рушатся,
Колосится душа и рожь.

И в чудесном каком волнении,
Вырываясь из всех оков,
Все спешит к своему свершению,
На какой-то далекий зов.
1952 

164

В легкой роще, в это утро мая
Пеньем птиц пронизанной насквозь,
Наяву или во сне, не знаю,
Повстречаться с ним мне довелось.

Он скользнул сквозь дрогнувшие ветки
На затрепетавшую траву,
Ждал меня, мучительный и светлый,
Звал меня, - во сне иль наяву?

– Ангел мой! - сказал я. - Почему ты
Для меня - на дальнем берегу?
Почему я ни одной минуты
Здесь побыть с тобою не могу?

Почему ты только гул прибоя,
Дымный луч, волнистая стезя?
Почему ни говорить с тобою,
Ни тебя увидеть мне нельзя?

...Облако ль внезапно набежало,
Паутинка ль оборвалась сна - 
Только вдруг, гляжу, его не стало,
Снова только роща и весна.

Но ответ еще листву колышет,
Пригибает долу стебли трав:
«Надо услыхать меня, не слышав,
И меня увидеть, не видав!»
1953 

165

Вспорхнув, крылом меня задела,
Неуловима и легка.
Не из иного ли предела
Ко мне простертая рука?

Толкнуть вперед хотела или
Остановить и уберечь?
Зачем гадать! Мы не учили
Грамматику нездешних встреч.

Мы просто ничего не знаем
И вот в невежестве своем
Прикосновенья забываем
И шорохов не узнаем.

А завтра, смотришь, лодка тонет,
Лжет поцелуй, густеет мгла...
О, если бы вчера я понял
Заботу твоего крыла!

Но ты простишь, само терпенье,
Лишь покачаешь головой,
Мой легкий ангел (весь - паренье!),
Неуловимый спутник мой!
1954 

166

Как больно утром забывать
Все то, что ночью мне приснилось,
Как больно видеть, что опять
Совсем напрасно сердце билось.

Оно взглянуло за черту,
В неизреченную безмерность,
Но где ж ему поверить в ту
Прекрасную недостоверность?

Как с гибнущего корабля,
Оно с собой спасло оттуда
Не то, чего ждала земля, - 
Не откровение, не чудо,

А только несколько скупых,
Косноязычных обещаний,
И вот на отмели, в тумане,
Изнемогает возле них.
1953 

167

По дороге в смерть, далеко от дома,
Там, где тропка уводит в овраг сырой,
Повстречался я с мальчиком незнакомым,
Что, таясь за кустами, следил за мной.

Я спросил его, кто он, и он ответил,
Он сказал мне тихо: я - это ты!
Или думал кого ты другого встретить
У последней, у черной своей черты?

Я пришел узнать, что сталось со мною,
Не напрасно ли в те далекие дни
Я карабкался вверх вот этой тропою,
По которой теперь ты уходишь вниз?

– Не напрасно, нет! - ему я ответил.
Не напрасно ты в поле песенки пел,
К птицам прислушивался на рассвете,
Со звездою дружил и котят жалел.

Потому что, мой мальчик, песенки эти,
Твои котята, твоя звезда - 
Это все, чем я был и хорош и светел,
С чем одним только я и добрел сюда!
1952 

168

Вот она, моя любимая,
Ненаглядная моя,
Летним облачком хранимая
От ожога бытия.

Шла да шла своей дорогою,
А оно над ней плыло,
Легкой тенью мягко трогая
Запыленное чело.

Сохранило - и растаяло.
Вот и вечер на дворе...
И стоит она, усталая, 
Но ясна, как на заре.

Всех, кого встречает, радуя
Тем, что день не иссушил:
Этой утренней прохладою 
Необугленной души.
1953 

169

Я видел только край щеки
Да локон у виска,
Но знал: всем безднам вопреки
Тебя я разыскал!

А наверху в косом луче
Струистый ладан гас,
И жарко пчелами свечей
Гудел иконостас.

И я по улице пустой
В притихшем городке
Отнес любовь мою домой,
Как просфору в платке.

И до сих пор она еще
Лежит, все та же, в нем
И пахнет воском и лучом - 
Вот тем далеким днем.
1955  

170

Смотри: вот эти двое - мы,
Вот это здесь - наш дом.
Как флорентийские холмы,
Весь мир лежит кругом.

Не потому, что он хорош - 
Он нас томил и жег,
Всегда он за спиною нож,
Чтоб нас убить, берег.

Но мы ему сказали: ты
Не страшен потому,
Что есть другой, смелей мечты,
Убьешь - уйдем к нему!

И добрым стал он с той поры,
Он услужить нам рад,
Он тихий дом нам подарил
И яблоневый сад.

Там, на закате, медлим мы,
Не разлучая рук,
И флорентийские холмы
Легко лежат вокруг.
1953 

171

Когда я буду на земле моей
Жить (девушкой уже, конечно) снова,
Я буду всех наивней и скромней,
Совсем как ты в дни давнего былого.

Я косами затылок оплету,
Надену светлое, простое платье
И бархатку на шею - помнишь? - ту,
В которой так любил тебя видать я.

Твою я повесть свято повторю:
Я буду одному верна до гроба.
Как я с тобой, весеннюю зарю
Рука в руке не раз мы встретим оба.

И будет у меня ребенок, сын,
Которого с тобой нам не хватало.
Ему я тихо в зимние часы
Перескажу все то, что ты сказала.

И я, как ты, не напишу стихов,
Из нищих слов сработанных убого,
Я буду лишь в тишайшем из садов
Растить цветы и ими славить Бога.

И если Он благословит меня - 
Состарюсь я разумной и пригожей,
Чтоб в вечер мне назначенного дня
Уснуть с улыбкой, на твою похожей.

Так ты во мне себя переживешь,
Так я, благодаря твоей любови,
С моей судьбы сотру земную ложь:
Косноязычье голоса и крови.
1950 

172

Как поцелуй через платок,
Что хуже свел с ума,
Как та приписка между строк,
В которой суть письма, - 

Так наша встреча началась
В те дни далеких лет:
Вся любопытство, а не страсть,
Вся прихоть, а не бред.

Но был губительным ожог
Тех ветреных утех,
Ты не смогла и я не смог
Разъять объятий тех.

И вот, как видишь, сбереглось
И будет жить века
То, что когда-то началось
Как будто с пустяка.
1953 

173

Я вспоминать люблю об этом
Далеком и счастливом дне.

Он начался простым рассветом,
Зарозовевшим на сосне,
И разгорался понемногу
Все радостней и горячей.
И вот, в туфлях на босу ногу
И с полотенцем на плече,
Сперва дорожкою по саду,
Затем тропинкой под уклон - 
Туда, где пруд ночной прохладой
Еще блаженно напоен.
И вдруг (я ветки раздвигаю),
Вся в брызгах солнца и воды - 
Ты, ослепительно нагая,
Виденье неги и беды.

С тех пор (прости мое признанье,
Ты будешь им удивлена...),
С тех пор в моем воспоминаньи
Ты навсегда обнажена.
И пусть известно мне, что где-то,
Давно уже немолода,
Живешь ты, тщательно одета
И оскорбительно горда, - 
Ты вот такою сохранилась
Сквозь все нагроможденье дней
В прозрачной памяти моей.

Благодарю за эту милость!
1955 

174

Я в памяти тебе, как худшему жильцу,
Каморку тесную отвел под самой крышей.
Там, непричесана и в платье не к лицу,
Ты коротаешь дни и с каждым днем - все тише.

Я не стучусь к тебе. Но в полночь, в тишине,
Со связкою ключей бродя по коридорам,
Сомнением порой терзаюсь я, с которым,
Я знаю, никогда не совладать вполне:

Что если там, одна, ты плачешь обо мне?
1954 

175

Все сны, все помыслы свои
К ней, словно руки, простирая,
Ты ждешь прекраснейшей любви,
Как ждут младенческого рая.

А там давно потушен свет,
И пальмы срублены, и лани
Растерзаны, и больше нет,
О, даже разочарований.
1954 

176. Сонет о розовом кусте

«Gloire de Dijon»
«Madame Lelavasseur»
«Helene Valabregue»
(из каталога роз)

Усыпанный цветами, темно-алый,
Сквозной беседкой изогнулся он.
Не здесь ли Маргарите снился сон
И Доротея Германа встречала?

Он спутник готики, в нем неги мало,
Его бы миру не вручил Дижон,
А имена своих лукавых жен
Ему бы Франция не завещала.

Но в строгости цветенья своего
Венчать героя или божество
Ему зато приличествует боле.

Последней славой осенять гроба,
Чтить чистоту девического лба
И пленнику быть вестником в неволе.

177. Сонет о меде

Засахаренным солнечным лучом
Сияет мед на блюдечке стеклянном.
Посланец неба! Гость благоуханный!
Что хочешь ты поведать нам? О чем?

Увы, мы никогда их не прочтем,
Те знаки формулы твоей нежданной,
Что в золотом ларце, от Бога данном,
У ангелов хранится под ключом.

Мы будем, волшебства не замечая,
Тебе всего лишь радоваться, к чаю
Меж булочкой и маслом получив.

Ведь тайна тайн твоих неизреченна,
И может быть, от нас сокрытый, жив
На хрупком блюдце вздох самой вселенной.
1954 

178

Итак: мы говорим стихами,
На языке поэтов. Он,
Конечно, выдуман не нами
И миру только одолжен.

Недаром он почти дымится,
Почти звенит, почти летит,
Недаром от него страница
Тот след обугленный хранит.

Когда приду я за ответом
Туда, куда мы все придем,
То там (не ангелы ли это?)
Заговорят со мной на нем.

Он будет весь уже крылатым,
Уже без слов, но все пойму,
Затем что на земле когда-то
Я так любил внимать ему.
1955 

179. Эпитафия на смежных могилах

Были: он садовником глухим,
Я - поэтом, всем внимавшим зовам.
И трудились каждый над своим:
Он - над саженцем, а я - над словом.

Мы ушли. Но на какой-то срок
На земле неистребимо вешней
Сохранимся: я - десятком строк,
Он - посаженною им черешней.
1954 

Прикосновенье

Моей жене

180

Мне не придется «там» писать стихов,
Но вряд ли ремесло свое забуду.
Мне верится, что даже и без слов
Опять, как здесь, служить я слову буду.

Не знаю чем. Как это разгадать,
Земного равновесья не наруша?
Быть может, тем, что хочется назвать
Ямбическим прикосновеньем к душам?

Прикосновеньем стройным, как строка,
Которое в душе строку разбудит...
Ах нет, не знаю! Пусть со мной пока
Мечта об этом, затаясь, побудет.
1957 

181

Чем дольше я живу - тем ненасытней я,
Тем с большей жадностью тянусь к усладе здешней.
Пусть ждет меня нектар иного бытия - 
Я от разлуки с ней все безутешней.

И радость мне моя последняя горька...
Так в блекнущем саду, где астры холодеют,
Озябшая пчела с последнего цветка
Пьет скудный мед, сама уже скудея.

К остывшим венчикам она ревнивей льнет,
Неяркий солнца луч ее уже не тешит,
А то, что в улье ждет богатство полных сот - 
Стяжательницы милой не утешит.
1957 

182

Ну да - и рожь! Та расцветает тоже,
Сама как будто тем удивлена,
И так на все цветенья непохоже,
Что ты не знаешь, что цветет она.

Едва заметным лиловатым дымом
Из края в край все поле обовьет.
Она цветет, цветет почти незримо,
Почти тайком, но все-таки цветет.

О, не стыдись! Поговорим о чуде,
О несказанном таинстве земли,
Где все мы, все - поля, деревья, люди - 
Хотя бы раз, хоть тайно, но цвели.
1957 

183. Царскосельская гимназия

Есть зданья неказистые на вид,
Украшенные теми, кто в них жили.
Так было с этим.
                              Вот оно стоит
На перекрестке скудости и пыли.

Какой-то тесный и неловкий вход
Да лестница, взбегающая круто,
И коридоров скучный разворот... - 
Казенщина без всякого уюта.

Но если приотворишь двери в класс - 
Ты юношу увидишь на уроке,
Что на полях Краевича, таясь,
О конквистадорах рифмует строки.

А если ты заглянешь в кабинет,
Где бродит смерть внимательным дозором, - 
Услышишь, как седеющий поэт
С античным разговаривает хором.

Обоих нет уже давно. Лежит
Один в гробу, другой, без гроба, - в яме,
И вместе с ними, смятые, в грязи,
Страницы с их казненными стихами.

А здание? Стоит еще оно
Иль, может быть, уже с землей сравнялось?
Чтоб от всего, чем в юности, давно,
Так сердце было до краев полно,
И этой капли даже не осталось.
1957 

184

Как бушевали соловьи
Над нашей гоголевской хатой,
Луною выбеленной и
Подсолнухами полосатой!

Их было не перекричать!
Но, неуверенно вначале,
Еще пугаясь все сказать,
Мы их с тобой... перешептали.

Как было хорошо прильнуть
Губами к маленькому уху!
С собой мы взяли в дальний путь
Ту немудреную науку.

И с той поры она для нас
Защитой стала неизменной:
Таким же шепотом сейчас
Мы заглушаем шум вселенной.
1958 

185

Ты была в моей судьбе
Самою хорошею,
И любовь моя к тебе
Стала легкой ношею.

Сколько тропок и дорог
Нами здесь исхожено!
Только скука в узелок 
Не была положена.

И на пнях среди зимы
Было много сижено,
Без того, чтоб были мы
Стужею обижены.

Сапожки совместных дней
Нами не изношены.
Ты была в судьбе моей 
Самою хорошею!
1958 

186. Ангелу - хранителю

С детских лет ты был всегда со мною:
В первой женской бережной руке,
В первой половице под ногою,
В первом солнце на моем виске.

А потом ты шел со мною рядом,
Баловал парижскою весной,
Римским утром, андалузским садом - 
И по-русски говорил со мной.

Я тогда не знал тебя. Я думал:
Это я с собою говорю.
Слишком много радости и шума
Заглушало молодость мою.

Но теперь, когда так тихо стало
И вокруг меня и надо мной,
Разгадал я голос, что, бывало,
Принимал я второпях за свой.

И теперь я знаю: если все же
Был хоть чем-то в жизни я хорош,
И была на истину похожа
Иногда моя земная ложь;

Если женщин целовал, не раня,
И колосья трогал, не губя, - 
Это только след твоих касаний,
Это все - тобой и от тебя.

И всего мудрей, всегда и снова,
От рассвета до заката дня,
Было то, что ты меня, дурного,
Уберег от самого меня.
1957 

187

Какая-то радость (но кто же
Из смертных ее назовет?)
Нам все-таки сердце тревожит
И жизнь разлюбить не дает.

Откуда она сохранилась,
Свой луч затаила во мгле,
Последняя чистая милость
На нашей недоброй земле?

Созвездья ль в нее уронили
Свою потаенную пыль?
Пыльца ли в ней утренних лилий
С утраченной райской тропы?

И мы с безымянного детства
Своей неизбывной земли
Того золотого наследства
Истратить еще не смогли.
1958 

188

Не камешком в мозаиках Равенны,
Не багрецом на фресках Ватикана - 
Была я лишь клочком веселой пены
На голубых просторах океана.

Но я навстречу парусу взлетела,
С прибрежным рифом, ускользая, билась,
Я смуглой девушки ласкала тело
И в золотой песок, устав, зарылась.

Мой быстрый путь ничем не обозначен,
Моя судьба случайна и мгновенна,
Но я была счастливей и богаче,
Чем все гробницы и дворцы вселенной.
1958  

189. Стихи о стихах

Они живут какой-то жизнью странной,
Не только той, что нам видна сейчас.
Им не упасть на землю, бездыханным,
Когда рассказчик кончит свой рассказ,
И если даже здесь о них забудут - 
Они в нездешнем ждать и медлить будут.

Они войдут какой-то тишиной
В какое-то великое молчанье,
Чтоб после, претворяясь в мир иной,
Земля в себя впитала их касанье,
И наш грядущий Иерусалим
Своим дыханьем был обязан им.

И вот от всех, казалось бы нетленных,
Сверканий клятв и содроганий битв
Останется, быть может, во вселенной
Лишь этот всплеск ямбических молитв,
Прикосновение к истлевшей лире,
В котором лучшее о лучшем в мире.
1957 

190

Как много есть прекрасного на свете:
Крыло орла, девическая грудь,
Кленовый лист, Риальто на рассвете,
Раздолье Волги, ландыш, млечный путь...

И вот еще: прыжок бегущей лани,
Глаза ребенка, парус на волне...
Ты видишь сам: не сосчитать названий,
Не перечислить ни тебе, ни мне.

И все-таки не легче ль жить на свете,
Когда ты знаешь, что везде кругом
Есть волны, клены, девушки и дети
И даже просто чей-то сад и дом?

Ты говоришь: все это преходяще!
И ты неправ! Ведь будущей весной
Опять прыжок в зазеленевшей чаще,
Опять подснежник свежий под ногой!

Наш мир в бреду. Он шепчет заклинанья,
Он душит все, чем жизнь еще права,
Но в мире нет разрушенного зданья,
В котором бы не проросла трава.
1958 

191

Возьми в ладонь свою планету,
Свою привычную звезду,
И молви: 
Я предвидел это.
Мы расстаемся. Я уйду.

Но что-то с неуемной силой
(Ее и смерть не победит)
Меня с тобой соединило
И никогда не разлучит.

Твои тяжелые прибои
Мне солью пропитали рот,
И шрам, оставленный тобою,
В моей душе не заживет.

Ты будешь ждать меня. Веками
Ты будешь для меня хранить
Свое немеркнущее пламя,
Свою нервущуюся нить.

И я вернусь. Вот в этой точке
Вот этого материка
Восстану в новой оболочке,
Непредрешаемой пока.

Взгляну... И словно в сновиденьи
Предстанет мир передо мной,
Уже в лучах преображенья,
Уже иной, совсем иной.

И, верно, вовсе и не словом
В том неожиданном краю,
А чем-то несказанно новым
Свои я песни допою.

Ведь для того и бред, и муки,
И судорога этих строк,
Чтоб дольний мир земные звуки
В небесный замысел облек.
1957 

192

Подснежник узкой льдинкою в горсти,
Как та, через которую прошел он.
Еще он весь морозной тайны полон,
Морозной тайны своего пути.

И, пальцы холодя прикосновеньем,
Мне греет сердце медленный цветок,
Который лишь терпеньем превозмог
Всю невозможность своего рожденья.
1956 

193

Вчерашней ветки повторенье
В моем распахнутом окне,
Но все иное: все - цветенье,
Все - солнечных лучей биенье
В сиреневой голубизне!

Не так ли ночь и мне поможет
Себя осуществить вполне?
И на заре и я, быть может,
Совсем другим предстану тоже
В Его распахнутом окне!
1958 

194

Жизнь незаметно, с каждым днем,
Мне все становится нужнее.
Мы так давно уже вдвоем,
А вот впервой сроднился с нею.

Так в детстве смотришь, не дивясь,
На статуэтку на камине,
И сердца не волнует вязь
Ее давно знакомых линий.

А после как-нибудь возьмешь
И разглядишь ее прилежней
И подпись Мастера найдешь,
Которой не заметил прежде.

И вот особое с тех пор
Ты видишь в ней очарованье,
И для тебя ее фарфор - 
Сладчайшей плоти трепетанье.

С тревогой размеряешь срок,
Что ей отпущен быть твоею,
И мыслишь: как я только мог
Всегда не любоваться ею!
1956 

195

Когда, протягивая руки,
Я вижу молодость мою - 
Весь сокровенный смысл разлуки
Я просветленно познаю.

Пока она во мне, со мною
И распускалась и цвела,
Пока она совсем нагою
В моих объятиях была - 

Ценил ли я ее усладу,
Ее полураскрытый рот?
Нет, нам расстаться было надо
И снова встретиться, - и вот

Она встает передо мною
И приближается ко мне
Все той же, но совсем иною,
Впервые понятой вполне.

Пускай и мрак вокруг струится,
И тяжесть прячется в виске - 
Я вижу даже тень ресницы
На розовеющей щеке.

И как я мог в далекой были,
Той ослепительной весной
Не разглядеть алмазных крыльев,
Сиявших за ее спиной!
1958 

196

О, славные содружества поэтов
Благословенной пушкинской поры!
Где ваши клятвы, пылкие приветы,
Беседы и невинные пиры?

Где ваши споры, где ночные бденья
На берегах торжественной реки,
Звенящие, как струны, посвященья,
Упоминанья, краше чем венки?

Все отошло... Мы вам уже не пара!
Мы мелочны, завистливы, скучны
И даже самым совершенным даром
Развлечены, но не потрясены.

На сердце нам, заветно и глубоко,
Высокой дружбы не легла печать.
Вот почему и радости высокой
В стихах у нас - увы! - не прозвучать.
1958 

197

Приземист лес, и берега пологи,
И море глухо плещет о песок...
Как этот край, и скучный и убогий,
Мне на сердце тяжелой ношей лег!

Как будто где-то в позабытой были,
Меня теперь догнавшей сквозь века,
Уже давно обещаны мне были 
И этот плеск, и этот хруст песка.

И здесь, сейчас, в глухом уединеньи,
Назначенном зачем-то наперед,
Какое-то земное преступленье
Не торопясь мой путь пересечет.

Но все мертво, все пусто, все безмолвно,
Лишь плеск воды да ветра слабый стон,
И тайный страх уже спадает, словно
Измучивший и отлетевший сон.

Но навсегда запомнится мне этот
Пологий берег, волны и песок
И то, что там осталось без ответа:
Смутивший знак, ненаступивший срок.
1957 

198

Я выпросил звезду у Бога,
Но что мне дальше делать с ней?
Она, чуть вечер, за порогом
Встает над нищетой полей.

И говорит мне: 
                           Я явилась.
Прими меня и приюти!
Я, как ребенок, заблудилась
На неисхоженном пути.

Пусть кто-то вычислил примерно
Мой вес, мой цвет, мои года - 
Мы оба знаем: все неверно!
Я просто нищая звезда!

Не лучше я и не прекрасней
Твоей замученной земли.
В порыве к радости напрасной
Мы с нею вместе отцвели.

Обеих нас поймали люди
В математическую сеть.
Обеих нас никто не любит,
А кто посмеет нас воспеть?

Так говорит она... сказала...
И долго слышу я в ночи,
Как ось ее скрипит устало
И осыпаются лучи.
1957 

199

Я к Богу с жалобой пришел,
Докучною и неизменной:

– Мне все-таки нехорошо
На островке Твоей вселенной!

Не потому, что здесь всегда
Любая боль неисцелима,
И пахнут гарью города
И пеплом - волосы любимой,

А потому, что не найду
Я никогда ответа свыше:
Зачем пришел, куда иду
И почему Тебя не слышу.

На всех дорогах бытия
Исхлестанный отцовской плетью,
С Тобой уже торгуюсь я
Несчетные тысячелетья.

Но Ты молчишь. А я - устал.
И все настойчивей желанье
Навеки заградить уста
Освобождающим молчаньем.

Не спрашивать, а просто ждать,
Свои тысячелетья множа,
Покамест гнев иль благодать
Преобразит иль уничтожит.
1958  

200

Моя душа! Чужою тенью
Ты посетила край земной
И, верно, только на мгновенья
Бывала счастлива со мной.

В часы отчаянья и скуки
Не ты ли - и всегда права! - 
Мои удерживала руки
И стерегла мои слова?

И лишь когда стихи и море
Захлестывали сердце мне,
Ты тоже, радуясь и вторя,
Бывала счастлива вполне.

Что принесет нам наша встреча
В пустынях скудости земной?
Тебя ль мой жребий изувечит?
Меня ль очистит подвиг твой?

Иль встретимся с тобою снова
В далекой мгле грядущих дней,
Зачем-то повторить готовы
Мученья близости своей.
1958 

201

Мне страшно! Мы предоставлены
 Почти что себе самим,
И нехотя водят ангелы
 Нас всех по путям земным.

О, есть среди них чудесные,
 Усерднее наших пчел,
Вот мой, например, что с песнею
 Меня через жизнь провел.

Но больше таких, что ленятся,
 А есть - отошли совсем
И бросили душу-пленницу
 В добычу всему и всем.

Конечно, с них будет спрошено,
 Догонит их Божий гнев,
Да только душа, что брошена,
 Сгорит на земном огне.

Сама торопя с развязкою,
 Чтоб боль оборвать в груди...
Мне страшно! Мой верный, ласковый,
 Мой светлый, не отходи!
1958 

202

Когда умрем, поймем мы, может быть,
Зачем так много горечи на свете,
Сумеем нашу землю полюбить
И смысл в ее бессмыслице приметим.
Ну а сейчас... - сейчас она грязна,
И нам ее прикосновенье гадко.
Как далеко запрятана она,
Непоправимая ее загадка!
Как далеко! Не вспомнить, не понять.
Не разобраться в смутном сновиденьи,
И чудится, что все стремится вспять,
К началу, к хаосу, к нагроможденью.
Вот разве только смерть... Поверим ей,
Не будем рассудительны и строги!
В расселинах таких же точно дней
Она была помощницею многим.
Всех приютила, всем ответ дала
И, уходя, на некоторых лицах
Оставила легчайший луч тепла - 
Стихотворенья на пустых страницах!
1956 

203

После каждой безрассудной ночи,
Каждого бессмысленного дня
Жизнь быстрей становится короче,
Да еще не просто, а дразня.

Шепчет мне: 
                        - а не досадно ль все же,
Что меня не удержать никак,
Что я та шагреневая кожа,
О которой рассказал Бальзак?

Всю меня, как женщину лелея,
Разодел и разукрасил ты,
Вечность ты мне подарил на шею - 
Жемчуг небывалой красоты.

Только я прикинулась твоею,
Лгу, что на тебя не надышусь.
Час придет - тебя не пожалею:
Черной, душной бездной обернусь!

И не лучшим будет ли ответом
На мою улыбчивую ложь,
Если ты тайком меня за это
Неумелой пулей оборвешь?

...Шепчет, шепчет, вкрадчиво хлопочет,
Хочет все уговорить меня -
После каждой безрассудной ночи,
Каждого бессмысленного дня.
1958 

204

Мой испуг, моя земная жалость,
Песня неумелая моя - 
Вот и все, что у меня осталось
От тысячелетий бытия!

Почему так мало? Для чего же,
Всеми вожделеньями горя,
Жизни я мучительные прожил,
Переплыл пустыни и моря?

Сколько мне еще и ждать и верить,
Страны, царства и века считать?
Сколько мне еще в глухие двери
Сердцем, сердцем - не рукой! - стучать?

О, медлительность земной науки,
Трудное земное ремесло!
В темноту протянутые руки,
В пустоте гребущее весло!

Где, когда, каким прикосновеньем
Приобщусь я истины твоей,
Мир мой, бред мой, смутное виденье
Сквозь туман меня томящих дней?

Или проясниться ты не можешь,
Как ни заклинай и ни моли,
И, едва раскрыв их, снова сложишь
Крылья семицветные свои?

И в обжегшем нас на миг сияньи
Мы должны, незрячие, прочесть
Всю разгадку своего скитанья,
Всех свершений огненную весть!
1958 

205

Как земли уносишь горсть с собою,
Покидая родину свою,
Так в душе я знание скупое
О стране дожизненной таю.

Ах, его когда-то было много!
Но на долгом, на земном пути
Растерял его я на дорогах,
По которым мне пришлось идти.

И сейчас петлят они все так же,
Перекрестков и теперь не счесть,
С каждым днем все глуше, все бессвязней
Об ином сберегшаяся весть.

Неужели я и дальше буду
Уходить в густеющую тьму,
То, что было, навсегда забуду,
А того, что будет, - не пойму?
1956 

206

Прощаться всего трудней, потому
Лучше всего умереть одному.
Чтоб были только стул да кровать,
Чтоб некого было к себе позвать,
Ничьих не увидеть последних слез,
Чтоб никакой подкроватный пес
В руку, что свесилась, не лизнул,
Солнечный луч в дверь не скользнул,
Бабочка не залетела в окно...
О, только бы, только бы не весной!
О, если бы ночью! И чтоб звезда
Упала. Другая... Еще...
      Тогда,
Может быть, легче будет уйти
По такому - 
            совсем пустому - 
        пути.
1957 

207

Потому, что в этой жизни надо
Тело осторожное иметь,
Гордости докучную прохладу,
Разума мучительную клеть - 

Мы живем не так, как нам велело
Огненное солнце бытия.
О земные исказив пределы
Жизнь мою, живу ли даже я?

Не бреду ли просто я, теряя
Свой же давний, полустертый след,
Тусклый луч потерянного рая
Принимая за грядущий свет.
1957 

208

От многих лет, от повторенья
Себя перегонявших дней
Остались странные мгновенья
Живыми в памяти моей.

Не те, что облетели розой
Иль напоили из горсти,
А те, что жесткою занозой
Остановили на пути.

Мне наслажденьем тайным стала
Их затихающая боль.

...Вот так шопеновский бемоль
Милей прозрачного хорала.
1957 

209

Те города, где мы не побывали,
Те женщины, что нас не полюбили,
И те стихи, что мы не написали - 
Нас мучаете до сих пор не вы ли?

Не ваши ли во сне мелькают плечи,
Белеют камни и сияют звуки?
Кто говорит, что если нету встречи - 
То не бывать, конечно, и разлуке?

Вот мы не встретились... Но, замирая
В какой ревнивой и глухой обиде,
Я думаю о вас, хоть никогда я
Не целовал, не пел вас и не видел.
1957 

210

В одну из тех ночей, когда,
Откинувшись, как для глотка,
Ты жаждешь неба, а звезда
Так безнадежно далека - 

Не радостно ли ощутить
Плечо любимой у плеча,
Ту близость, без которой жить
Не стоит, - скажешь сгоряча.

А между тем никто нигде
Тех двух пространств не превозмог,
И путь к любимой и к звезде
Так одинаково далек!
1958  

211

Мы все так делали. Мы всякий дар земли
 Нетерпеливо отвергали.
Мы лучших девушек не сберегли
 И лучших писем не послали.

Мы перепробовали всех отрав,
 А горный ключ был скрыт от взора.
Самих себя беспечно обокрав,
 Мы так и не узнали вора.

Пусть он сейчас стоит передо мной - 
 Что пользы в этой поздней встрече?
Что с утра спрашивать, когда давно
 Кругом непоправимый вечер!
1956 

212

Встретились, как с многими встречались - 
В тусклый день и равнодушный час,
И сперва еще не разобрались:
Началась любовь, не началась?

Но уже, как если бы в поруку,
Ты тогда мне руку отдала,
Милую, встревоженную руку,
Ту, что никогда не солгала.

Задержалась только на мгновенье,
На почти неуловимый срок,
Так что смысл того прикосновенья
Разгадать я лишь сегодня смог.

...Надо в мыслях чаще возвращаться
К отгоревшим, отшумевшим дням,
И в золе их мы найдем богатства,
Что в огне не просияли нам.
1958 

213

В талом небе такие мокрые,
Акварельные облака.
...Мог ли я сомневаться, мог ли я
Не поверить, что ты близка,

Если так хорошо и весело
Ты умела ко мне прильнуть, 
Медный крестик с моей повесила
На свою золотую грудь?

...В мутном небе такие влажные,
Акварельные облака.
...Важно ли, что была ты, важно ли,
Что слабела в моих руках,

Если вот вспоминаю редко я
И так нехотя о тебе,
Если ты раскаленной меткою
Не осталась в моей судьбе?

...В бледном небе совсем туманные,
Акварельные облака.
Почему меж других - не странно ли? - 
Эта путается строка?

Или ею напоминается,
Что все лучшее навсегда
Разлетается, расплывается,
Растворяется без следа.
1958 

214

Нас было двое. Женщина была
Веселой, молодой и рыжеватой,
Умела лгать и изменять могла,
Не быв притом ни разу виноватой.
Теперь она... - но нет, мне легче с ней
На «ты»! - теперь ты все уже забыла:
Как целовала с каждым днем скучней,
Как мучила меня и как убила.
Нет, не сама, конечно! Кто теперь
Сам убивает? Я отлично помню,
Как ты на выстрел распахнула дверь
И кинулась ко мне, и как легко мне
Внезапно стало: я в твоих глазах
Прочел все то, во что уже не верил - 
Недоумение, и боль, и страх,
И чувство горькой все-таки потери.
...О, если бы из тишины моей,
Из моего прекрасного свершенья
Вернуться снова в ужас этих дней,
Изведать снова все твое презренье,
Всю ложь прикосновенья твоего
И как последнюю земную милость
Спустить курок - все только для того,
Чтоб ты опять вот так ко мне склонилась.
1956  

215

Возможно, если бы украдкой
Я снова побывал в былом,
Я разглядел бы недостатки
В далеком облике твоем:

В разрезе глаз, и в цвете кожи,
И в очертаниях груди - 
Во всем, на что, когда моложе,
Мы, собственно, и не глядим,

В своем великом нетерпеньи
Влюбляясь, нужно или нет,
Уже в одно прикосновенье
Семнадцати девичьих лет,

Когда неловкая Диана,
Ступив на вешнюю траву,
Для первой неумелой раны
Стрелу вправляет в тетиву.
1958 

216

Я думал до сих пор, что наша
Давно развязанная связь
Хотя была других не краше,
Но все же в сердце сбереглась.

И вот недавно, в день погожий
Бродя по улице пустой,
Как заблудившийся прохожий,
Я вышел к истине простой:

Что все давным-давно забыто
И окончательно мертво,
Что сердце на могильных плитах 
Не написало ничего.

Нет, не подумай, я не плачу,
Я просто на ущербе дней
Одною истиной богаче,
Одною радостью бедней.
1958 

217

Ну что же, вспомним зимний полдень, дом
И на паркете отблеск розоватый,
Неву в сияньи снежном за окном,
А между рам - стаканчики и вату.
И пармские фиалки у окна,
Махровые, бледней обыкновенных.
Как я любил их! Как была нежна
Их лиловатая голубизна
На фоне бледных зорь, закатов пленных
И желтой мути петербургских зим!
Как этот фон для них неповторим!

Тот магазин, где все их покупали
В те годы, назывался Fleurs de Nice.
Я помню поручни, ступеньки вниз
(Он почему-то был в полуподвале)
И сквозь заиндевевших стекол блеск - 
Нежнейших красок приглушенный всплеск.

Вот, как тогда, вхожу я в этот душный
И влажный погреб...
             Почему здесь ты?
Все так же весела и равнодушна,
На грани красоты и пустоты.
Где ты теперь, мой первый неприятель
В смертельных схватках с призраком любви?
Тогда я сердце на тебя истратил,
Сегодня - ты чужая мне. В крови
Твой образ и легчайшего волненья
Не в силах вызвать. Даже те цветы,
Что я дарил тебе, чье имя - тленье,
Живее и желаннее, чем ты.
Что ж, отвернись с усмешкой, как бывало,
И отойди! Не заслоняй фиалок!
1957 

218

Сколько раз я нарушал обычаи
На извечном празднике любви!
Сколько раз в моем косноязычии
Захлебнулись радости мои;

Сколько раз засматривался молча я
Там, где нужно было подойти,
Сколько раз другие хваткой волчьею
Крали женщин с моего пути.

И за это горькое незнание
Как любить быстрей и веселей - 
Я казнен теперь воспоминанием,
Самой страшной казнью на земле.
1957 

219

Когда бы жизнь пришлось начать сначала - 
Пусть будет снова именно такой:
Доверчивой, как путник запоздалый,
Беспомощной, как стебель под рукой.

Не уклонюсь ни от единой боли,
Ни от одной из казней и обид.
Пусть снова и согнет и приневолит
И жалостью ненужной оскорбит.

Все для того, чтобы опять и снова
Изведать, задыхаясь и спеша,
Прикосновение карандаша
К трепещущему, пойманному слову.
1956 

Уходящие паруса

Моей жене

220

Мы все уходим парусами
В одну далекую страну.
Ветра враждуют с облаками,
Волна клевещет на волну.

Где наша пристань? Где-то! Где-то!
Нам рано говорить о ней.
Мы знаем лишь одни приметы,
Но с каждым днем они бледней.

И лишь когда мы все осилим
И всякий одолеем срок - 
Освобождающе под килем
Прибрежный зашуршит песок.

И берег назовется ясным
И чистым именем своим.
Сейчас гадать о нем напрасно
И сердца не утешить им.

Сейчас кругом чужие земли,
Буруны, вихри, облака
Да на руле, когда мы дремлем,
Немого ангела рука.
1961 

221

Не потому, что мне когда-то
О нем рассказывала мать,
Не потому, что Фра Беато
Меня учил ему внимать,

Не потому! - А просто где-то,
В той изначальной тишине,
На грани вспыхнувшего света
Он сам приблизился ко мне.

С тех пор прошли земные сроки,
Которых не произнести.
Я иссушил свои истоки
И расточил свои пути.

И только ты, воспоминанье
О той дожизненной стране,
Вернее веры, ярче знанья
Меня ведешь и светишь мне!

Я помню, помню! Этим словом
Все решено в моей судьбе!
Мой ангел, спутник мой суровый,
На всех путях, под всяким кровом
Я буду помнить о тебе!
1960 

222

На италийском мраморе плиты - 
Простое имя и скупая дата.
Но почему остановился ты
И вздрогнул я, смущением объятый?

Не потому ль, что вновь коснулся нас
В своем захолодевшем начертаньи
На плитах всех повторенный рассказ
О жалком человеческом незнаньи.

Смотри: сквозь надпись проступает ложь!
Лгут имена! Нас всех зовут иначе!
Нам роздали их просто как пришлось!
Где то, каким в веках я обозначен?

И даты лгут! Нам миллиарды лет!
Не эти шестьдесят, не эти тридцать!
Обратно нам уже дороги нет,
Но впереди нам не остановиться.

Уйдем отсюда! Что нам говорят
Случайно здесь разбросанные плиты?
Пройдут века - и мы придем назад.
Еще мгновенье - и они разбиты.
1960 

223

Когда я перед зеркалом стою,
Меня томит щемящее желанье
В него войти, проверить жизнь мою
Какой-то новой мерой расстоянья.

Наверно, если в зеркало войти, 
Очутишься в пространствах небывалых,
Где все не так, как на земном пути,
И где, быть может, легче для усталых.

Там тишина, конечно, и покой,
А если где и сбереглись рояли - 
То можно, не коснувшись их рукой,
Любое вспомнить, что на них сыграли.

Мне кажется, что там всегда светло.
Все зеркала - хранилища сияний.
О, сколько в их глубинах расцвело
Земных огней и солнечных касаний!

Ты не найдешь там горестных могил
(Ведь зеркалам нет до трагедий дела!),
Но непременно ту, что ты любил - 
Она так часто в них тогда гляделась!

Но как туда войти? Как отыскать
Запретный путь в такое новоселье?
Какое слово надо прошептать?
Поклясться чем? Хлебнуть какого зелья?

Вот так и смерть встает передо мной
На зеркало огромное похожей,
Такой же неподвижной и немой, - 
И кто мне, кто в нее войти поможет?

Что если, дерзновеньем окрылен,
Я кинусь к ней и вдруг, в последней муке,
Лишь битого стекла услышу звон,
Увижу в кровь изрезанные руки?

А может быть, простое слово есть?
Чуть слышное... И надо лишь неспешно
Приблизиться и слово произнесть...
И вот вошел я и уже не здесь,
А там, в краю зеркальности утешной!
1961 

224

Заложница несбыточной мечты!
Моя душа! Все променяла ты
На право быть невольницею этой!
Ну что же! - каменные плиты мерь,
Оглядывайся на глухую дверь,
Тянись к окну под потолком и сетуй!

И вот за это все тебе дана
Никем не тронутая тишина,
Никем не смятый луч через решетку,
Ни с кем не разделенная звезда,
А в каждодневном хлебе иногда
Нездешней преломленности находка.
1959 

225

Пока мой ангел на плечо
Кладет мне руку бережно,
Я знаю, что не все еще
И не совсем потеряно.

Но невозможно распознать
Его прикосновение,
Не отличить, не угадать
Чудесного мгновения.

Оно не радость, не испуг,
Не видится, не слышится,
Оно лишь в том, что сердцу вдруг
Чего-то легче дышится.
1960 

226

Мы потому смотреть на небо любим,
Что поиски пространства - наш удел,
И навсегда дано в дорогу людям
Томленье душ и нетерпенье тел.

Так прежде мы на океан смотрели,
Материки предчувствуя вдали,
И бредили открытьями америк,
И в бездну вод кидали корабли.

Теперь опять томит нас жажда далей,
Их древний зов в крови еще не стих!
И чтоб они нам звезды разыскали - 
Кидаем в небо посланцев своих.

И только на какой-нибудь планете,
Где светят три смарагдовых луны,
Иль по дороге к альфе или бете
Какой-то звездной золотой страны - 

Поймем мы наконец, что подвиг странствий
Загадок всех еще не разрешил,
Что мы забыли об одном пространстве - 
Пространстве нашей собственной души,

Что, миллиарды лет скитаясь с нею,
Мы к ней самой свой потеряли след,
И до нее нам дальше и труднее,
Чем до америк и до андромед!
1960 

227

Стала жизнь что сон перед рассветом,
Этот чуткий, этот хрупкий сон.
Спишь еще, но знаешь: мягким светом
Занялся далекий небосклон.

И, тяжелых век не подымая,
Чувствуешь: он в комнату вошел,
По предметам, их не задевая,
Расстелил свой сероватый шелк.

Подождать - и неизбывным светом
Озарится узкая кровать,
И досадно только, что об этом
Не успею никому сказать.

Вот за дверью кто-то шевельнулся...
Постучат, откроют и войдут...
Но того, что я уже проснулся,
По глазам закрытым не поймут.
1960 

228

Время! Спутник мой таинственный
На моих земных путях!
Враг смертельный! Друг единственный!
Наслаждение и страх!

Кто-то умный (не оспаривай!),
Но, конечно, не поэт,
Объяснил, что ты лишь марево,
Что тебя и вовсе нет.

Пусть! Но раз еще мы связаны
С нашей медленной землей - 
Мы с тобой дружить обязаны
И дрожать перед тобой.

Я тебя в беспечной младости
Не берег и не ценил,
Лишь сейчас, и то без радости,
Огорченно полюбил.

И слежу вперед известное:
Как, не глядя мне в лицо,
Всходишь ты чужой невестою
На соседнее крыльцо.
1961 

229

Предутренняя болтовня дроздов
Вновь для меня была как избавленье.
Он заглушен, ночной томящий зов
Сомненья, горечи, недоуменья.

И в створки окон брошен мне опять
Клочок зари на возвращенном небе.
Как мало нужно нам, чтоб устоять,
Чтоб дальше жить! Всего лишь птичий щебет!
1959 

230

Как в море камешек простой
И свеж, и чист, и ярок!
Но ты несешь его домой - 
И блекнет твой подарок.

И ты ему уже не рад
И отшвырнул... - Послушай:
Ну он-то разве виноват,
Что ты живешь на суше!
1960 

231

Звенит лазурь, и ветры вторят,
И влага пенится легко,
Но то не воздух и не море
И не сейчас и далеко.

То лишь предчувствие чего-то,
Что мне обещано потом
И прозвучало словно нота
Под неуверенным смычком.

Мираж? Мечты? А если все же,
Рассудку вопреки, оно
На то, что ждет меня, похоже
И мне взаправду суждено?

Как не принять его и даже
Не слиться в радости одной - 
Ты скажешь мне: с земным миражем? - 
А может, с правдой неземной?
1960 

232

Мне больше ничего не надо,
Ни даже девушки влюбленной.
Но если б мягкий сумрак сада,
И чтоб туда сойти с балкона,

И где-то в глубине аллеи
Густой сирени куст высокий,
И там, от радости шалея,
Сложить наивнейшие строки!

Не те, где мне сейчас так трудно,
Где сердце мечется и молит,
А те, где юность безрассудно
Себя влюбленностью неволит.

Влюбленностью в весенний вечер,
В звезду, в страданье, в незнакомку - 
В тебя, что девушкой навстречу
Ко мне торопишься в потемках.
1961 

233

Есть русское слово «родная»,
Которого нету нежней.
Где этого слова не знают - 
На целую радость бедней.

В душе оно свято хранимо,
На людях его не слыхать,
И даже не всякой любимой
Его ты захочешь сказать.

Когда до последнего края,
Родная, с тобою дойду,
Когда на прощанье, родная,
Последнее слово найду - 

То будет им снова и снова,
На все мое счастье в ответ,
Вот это заветное слово,
Нежнее которого нет.
1960 

234

Я все тебя искал. Я долго шел
По всем тропинкам, будто бы без дела.
И вот тебя я так и не нашел - 
Лишь ту скамью, где ты тогда сидела.
И я увидел то же, что и ты:
Пологий холм, траву сухого цвета,
Простые, бледноватые кусты - 
Обычный почерк северного лета.
Но тут я вдруг твои глаза обрел,
И я увидел ими мир окрестный - 
И странно: он передо мной расцвел
Как свадебный алтарь перед невестой.
Багряным цветом вспыхнули кусты,
Трава взметнулась хризолитом пенным.
Кого ждала, о чем мечтала ты,
Что стало здесь все так благословенно!
1961 

235

Я умер. И часы мои
С руки похолодевшей сняли.
Они еще идут. Они
Еще дышать не перестали.

Они заканчивают бег,
Так четко связанный со мною.
А завтра кто-то их себе
Возьмет, связав с судьбой иною.

И вот, не знаю почему,
Но померещилось мне, будто
Они не захотят ему,
Как мне, одалживать минуты.

Они соскучатся по мне,
По вены близкому биенью,
Что, строчкою окаменев,
Становится стихотвореньем.

По тесной дружбе тех ночей,
Когда они со мной не спали,
С цезурой спорили моей
И мой анапест обгоняли.

И вот, чтоб как-то избежать
Непрошеного новоселья,
Они начнут спешить, бежать,
На день опережать неделю;

Соскальзывать с чужой руки,
В обивке прятаться диванной,
С собою наконец с тоски
Покончат, захлебнувшись в ванной.

И будет их в руках вертеть
С досадой часовщик сердитый...
Но никому не разглядеть,
Какая тайна в них сокрыта!
1960 

236-237. Стихи о Петербурге

1

На Каменноостровском - тишина
И бледность белой петербургской ночи.
Уже как будто в воздухе весна,
Но щедрой стать она еще не хочет.

Лишь изредка, чем ближе, тем звончей,
Сухих торцов проснется говор ломкий,
Когда на франтоватом лихаче
Промчится Блок с влюбленной незнакомкой.

Да тротуар уснувший оживет
Под торопливым шагом пешехода.
И снова - тишина. И снова - год
Из тех, что до семнадцатого года.

Зачем я вот не этот пешеход,
Не кучер, что везет на Стрелку Блока,
Не дворник, задремавший у ворот,
Не проститутка, что домой бредет - 
Вернулось бы лишь то, что так далеко!

Тот Петербург, куда возврата нет,
Где в мае ночь бледнее, чем Татьяна,
Где Гумилева затерялся след,
Где пушкинский упавший пистолет
Еще не поднят для ответной раны.
1960  

2

Не петербургским сизокрылым днем
С тобой сегодня мы идем вдвоем.
Не тот простор и тишина не та,
Не те коня четыре у моста,
Не та ограда и не тот гранит,
И даже снег совсем не так лежит.
Так почему же вот сейчас, вдвоем,
Нам показалось, что мы снова в нем,
В том городе, где больше нам не быть,
Что больно вспомнить и нельзя забыть...
Не потому ль, что мы в себе таим
То, что навеки нас связало с ним:
И петербургский сердца холодок
  (его гранит, что серебром намок),
И петербургской речи лад скупой
  (его оград неторопливый строй),
И гордость, что всегда порвет узду
  (его коня четыре на мосту) - 
Все то, чем длится в наших двух сердцах
Наш Петербург, рассыпавшийся в прах.
1957 

238

Как поутру заря роняет
Лучи во всякий спящий дом
И словно бы и не меняет,
Но все преображает в нем - 

Так мне знакомо приближенье
Чего-то, что светлей меня:
Крыла какого-то паренья,
Луча какого-то огня.

И остается мне всего лишь
Принять, поняв его едва,
Прозрачный отблеск чьей-то воли,
Упавший на мои слова.
1960 

239

Вот ты уходишь и не знаешь,
Что взять тебе с собой в дорогу,
И, выбирая, забываешь,
Что нужно взять совсем немного.

Возьми с собою пруд с осокой,
Сирень и липу у балкона,
Этюд Шопена, строчку Блока
И шепот девушки влюбленной.

Все остальное лишь обуза
Для памяти и для созвучий,
И пусть тебя скупая муза
Прекрасной скудости научит.
1959 

240

Я вспомнил - и в то мгновение
Я сам был тому не рад, - 
Что это стихотворение
Я начал лет сто назад.

В парижском кафе, за столиком,
Меж рюмок, локтей и ног.
Писал я и думал: стоит ли?
И все дописать не мог.

О чем оно было, жалкое,
Запачканное вином?
Конечно, все только жалобы,
И все они об одном.

О том, что мне смерть обещана,
Что в мире нехорошо,
Что вот изменила женщина
С накрашенною душой.

На те же стихи с досадою
Сегодня смотрю опять.
Сумею ли я и надо ли
Их все-таки дописать?

Но если я даже сызнова
От них сгоряча уйду - 
Листок мой, вином забрызганный,
Когда-нибудь вновь найду.

И снова, через столетия,
За тот же возьмусь рассказ...
О, горькие междометия - 
Когда я срифмую вас?
1961 

241

Ты дал мне непосильную задачу:
Быть человеком и познать Тебя.
И вот я пробиваюсь наудачу,
На тьму догадок истину дробя.

Но не пробиться, знаю это точно.
Так для чего ж на звезды я гляжу,
Молюсь Тебе, не засыпаю ночью
И темными стихами ворожу?

Что от всего мне этого осталось,
Что сбереглось к усекновенью дней?
Неудовлетворенность и усталость,
Да сердце бьется глуше и больней.

Иль, может быть, вот в этом сердцебьеньи
(Как после возвращенья с высоты)
Верней, чем в чудесах и откровеньях,
Залог того, что существуешь Ты!
1961 

242

Мы с детства самого в плену
Всечеловеческой неволи,
За чью-то древнюю вину
Несем ярмо жестокой боли.

Вину людей? Вину богов?
Кто объяснит нам эту тайну?
От тех далеких берегов
Был пройден путь необычайный.

И все смешалось, поросло
Тяжелой ржавчиной забвенья,
Переплелись добро и зло,
Созданье и уничтоженье.

Поверим, будто мы одни
Всему виною. Ведь иначе
Невыносимы станут дни
В краю небесной неудачи!
1960 

243

Нет, и всматриваться не стоит!
Ведь с собою не унести
Эти звезды, луга, прибои - 
Все и сложное и простое,
С чем мне больше не по пути!

Знаю, знаю: пора пришла мне
Подружиться с коротким днем,
Мелкой речкой, замшелым камнем,
Выкорчеванным скользким пнем;

С равнодушной подругой-палкой,
С шумом медленного дождя - 
Всеми теми, кого не жалко
Будет мне потерять, уйдя.

Ну а если и к ним я тоже
Так привыкну, что станут мне
И они всех небес дороже - 
Кто мне землю забыть поможет
В беспощадной Твоей стране?
1959  

244

Мы через это все пройти должны:
Какой-то я не досмотрю весны,
Какой-то книги я не дочитаю,
Недопитой оставлю чашку чаю
И незаписанным какой-то бред.
Но так ли это важно? Разве след,
Что у меня в душе оставят эти
Прикосновенья, может быть заметен?
Царапиной на камне будет он!
Уже я этой жизнью завершен:
Я слеплен, я отточен, я досказан,
Я всеми наслажденьями наказан
И всеми оскорбленьями омыт.
Печать моей земли на мне лежит
Неизгладимо, четко, неизменно,
И нету радости во всей вселенной
И даже огорчений, что могли б
Ее застывший изменить изгиб.
О чем мечтать, чего еще бояться?
Одно осталось мне: таким остаться.
1960 

245

Перерастем ли мы когда-нибудь
Свои тела? Сумеем ли без тела
Поцеловать, заплакать, протянуть
Друг другу руки, шаг навстречу сделать?

Конечно, это все прийти должно,
Но сколько ждать? Но сколько возвращаться
На землю, чтоб узнать всегда одно:
Что и на этот раз с ней не расстаться.

О, долгое цветенье бытия,
Его ненаступающая осень!
Тысячелетья мне нужны, чтоб я
Свой лишний лист и опознал и сбросил.

И миллионы лет, чтоб отмерла
Моих ветвей - моих касаний - жесткость
И чтобы плоти - моего ствола - 
Истлела неуклюжая громоздкость.

Скорей бы от меня остался мне
Лишь смутный абрис, контур, что бледнеет...
Взгляни на тень платана на стене!
В ней все легко! Как хорошо быть ею!
1960 

246

Простых путей не знаю я
К неутомительному раю,
На перекрестках бытия
Я сторонюсь и озираюсь.

Зовут широкие пути,
Но в сердце смутное решенье,
Что если и смогу дойти,
То лишь тропинкою сомненья.

Она теряется в песках,
Но и высоты одолеет,
И я бы их не отыскал,
Когда б измучен не был ею.

Сомненье! Твой суровый срок,
Твой страшный путь, твой след кровавый -
Не человеческий порок,
А человеческое право.

Есть вещий смысл в такой борьбе
За приближенье, обретенье,
И каждое мое сомненье
Не новый ли порыв к Тебе?
1961 

247

И все-таки ответа нет,
Неоспоримого, такого,
Что навсегда оставит след
В душе, открытой для иного.

Есть только знаки, имена,
Предположенья и догадки - 
Попытки сердца и ума,
Игра в мучительные прятки.

Когда ж я наконец дойду,
Не по тропинкам, не по схемам?
О, что я дал бы за звезду
Над задремавшим Вифлеемом!

За воду, что вином цвела,
За след гвоздя в Его ладони,
За ту пушинку из крыла,
Что ангел, пролетев, обронит!

Ведь я всего лишь человек,
Привыкший видеть, слушать, трогать!
Как уместить в мой жалкий век
Мою далекую дорогу!

А если ею не дойти
И все давно иссякли сроки - 
Зачем же ты меня - прости! - 
Благословил на путь высокий?

Меня, прохожего, на путь,
Которого страшнее нету!
...Пора упасть... Пора заснуть...
Спасибо, что, велев мне: будь! -
Оставил право хоть на это!
1961 

248

Моя душа! Мой гость «оттуда»!
Ты собралась в обратный путь...
Постой! Не поскупись на чудо!
Повремени еще! Побудь!

Но нет... Ты расправляешь крылья,
Тебе как будто все равно,
Ты смотришь мимо... Звездной пылью
Твое чело окаймлено.

Я стал не мил тебе, я знаю,
С тех пор, как на твои слова
Все чаще я не отвечаю,
А то и слышу их едва.

Тебе нужна вся свежесть плоти,
Весь жертвенный ее порыв,
Что за тебя собой заплатит
И не иссякнет, заплатив.

А я... Но полно! Кто ответит
Мне в подошедшей тишине?
Так повелось уже на свете:
Простор - тебе, разлука - мне!
1961 

249

Когда, увянув, вдохновенье
Осыпет розы на гранит,
Когда душа в изнеможеньи
Пред неизбежным замолчит,

И у ворот тяжелых рая
Я оглянусь в глухой тоске - 
Что я скажу тебе, родная,
На том, нездешнем языке?

Ты помнишь, мы учили оба
Его таинственный закон,
Чтоб стал для нас за гранью гроба
И внятен и понятен он.

Но тяжела его наука,
И золотое мастерство
Всепроницающего звука
Еще в душе не процвело.

Не будет оклика оттуда,
И в надвигающейся мгле
Простимся здесь, простимся трудно,
Как все прощались на земле.
1959 

250

Я не искал осуществлений,
Был праздным гостем на земле,
Лишь несколько стихотворений,
Уйдя, оставлю на столе.

И все настойчивей за это,
Боясь за жребий свой земной,
Меня теперь зовут к ответу
Все те, кто прежде были мной.

И всем им, всем, идущим следом,
Я говорю в последний раз:
Мои друзья! Я вас не предал!
Нигде, ни в чем не предал вас!

Чтоб первозданного горенья
Душа исполнилась опять - 
Я должен был стихотвореньем 
Молчанье жизни оборвать!

Вновь заструится, срок за сроком,
Ее тяжелое вино,
Но каплей песенного сока
Отныне вспенено оно.

И в каждом новом возвращеньи
Сквозь шум прибоя и грозы
Я уловлю еще шипенье
Моей сегодняшней лозы.
1960 

251

Как будто нечего терять,
А все-таки не хочется!
Накинь еще годочков пять,
Крылатая пророчица!

С тобой не раз я говорил,
Вымаливал, выклянчивал,
И обещания твои
Звучали так заманчиво.

Вот я пришел к тебе опять
И торг веду сомнительный.
Ну что ты можешь обещать,
Хотя бы приблизительно?

Еще один концертный зал,
Картину, книгу, статую,
И то, что я не досказал,
Все тем же ямбом сжатое?

Еще один глоток вина,
Еще одну Италию,
Еще одну звезду со дна
Вселенной и так далее?

Все эти «снова» и «опять»,
Коль страшный срок отсрочится...

Как будто нечего терять...
А все-таки  - не хочется!
1961 

252

Глаза! Глаза! Пять-шесть недолгих лет
Вы сохраняете еще сиянье
Иного мира, тот нездешний свет,
Ту чистоту, которым нет названья.

А дальше? Для того ль мы принесли
Издалека прекраснейшую ношу,
Чтоб сразу же на рубеже земли
Бесценный дар был безвозвратно брошен?

Зачем расцвел тот несказанный свет,
Коль все равно ему здесь нет пощады?
И ждешь ответа. И ответа нет.
И что-то тут опять не так, как надо...
1961 

253

На голос легче обернуться,
Чем поспешить ему навстречу.
Пораньше лечь и не проснуться - 
Умней, чем коротать свой вечер.

Что это? Лень? Иль пониманье
Недосягаемости целей?
Неумолимое сознанье,
Что все аллеи - облетели,

Что шорох листьев под ногою
Мне и желанней и дороже
Всего, что будущей весною
Меня уже не потревожит.
1959 

254. Пришелице

Я на ночь не закрыл окна,
А к утру, словно виновато,
На подоконник гроздь легла
Глицинии голубоватой
И усиком за шпингалет
Так крепко-крепко зацепилась.
Как оттолкнуть мне твой привет,
Твою настойчивую милость!
Пусть будет ветер - все равно,
Пусть беспорядок натворит он - 
Раз ты пришла ко мне, окно
Оставлю для тебя открытым!
1959 

255

Она оправдывалась, та рука,
Она утешить и помочь хотела,
Она легла, тревожна и легка,
Мне на плечо.
      Рука! Рука без тела,
Мне отказавшая когда-то в нем!
Я сохранил твое прикосновенье,
Твой бережный отказ! С тем давним днем
Я помирился. В жизни есть мгновенья
Горчайшие, которые потом
Приобретают смысл и очертанья,
И догоревший уголек страданья
Уже не жжет, и на ладони он - 
Почти неуловимое касанье.
1959 

256

Сквозь пестроту воспоминанья
И тесноту ушедших дней
Я сохранил очарованье
Далекой юности твоей.

Мне одному она открылась
Неповторимо и сполна.
Ведь никому такая милость
Тобою не была дана!

И от тебя самой сокрыты
Твои далекие черты,
И зеркала давно разбиты,
В которые гляделась ты.

И только я - в душе и плоти - 
Храню все строже, все нежней
Единственный и верный оттиск
Угасшей прелести твоей.
1959 

257

Как наклевывают птицы вишни,
Те, что всех других спелей и слаще,
Так твои податливые губы,
Знаю я, давно не без изъяна.
Все же я тянусь к ним, безрассудный,
Забывая старую науку,
Что наклеванная птицей вишня
Сохнет и твердеет по наклеву,
А у косточки - совсем у сердца - 
Есть уже легчайший привкус тленья.
1959 

Разрозненная тайна

МОИМ ДРУЗЬЯМ

258

Я не улавливаю знаков
Иных, неведомых миров,
Мой путь с другими одинаков,
Я тоже им идти готов.

Но, принимая непреложность
Назначенного мне пути,
Я верю все-таки в возможность
До невозможного дойти.

Пусть ранит этот путь камнями,
Но я зато богат порой
Таинственными черепками,
В пыли подобранными мной.

Какой чудеснейшей амфоре
Из неизведанной страны,
Сплетаясь в редкостном узоре,
Принадлежать могли они?

Перебирая их несмело,
Твержу я в помыслах моих:
Как хороша должна быть в целом
Разрозненная тайна их!
1964 

259

Как пароход подходит к пристани,
Неспешно замедляя ход,
И всматриваешься все пристальней
В тот край, что пред тобой встает - 

Так я гляжу в недоумении
На берег странный и чужой,
Что в неизбежном приближении
Сейчас встает передо мной.

Какие-то струятся тени там,
Какие-то скользят лучи,
Но в смутном их нагромождении
Мне ничего не различить.

И лишь одна (прозреньем, бредом ли?)
Надежда промелькнет подчас,
Что кто-то, мне пока неведомый,
На сходнях руку мне подаст.
1964  

260

Ужель я землю посетил,
Чтоб, уходя, сказать «не знаю!»
И стать одной из тех могил,
Что здесь от края и до края?

Иль, может быть, как та пчела,
Что потрудилась над цветами
И каплю меда унесла
В далекий улей за холмами - 

Так и душа моя возьмет
С собой в далекую дорогу
Тот все-таки душистый мед,
Что здесь собрал я понемногу.

О нет, не знанье! Лишь намек,
Предчувствие, догадки... Что-то,
Чем я разбогатеть не мог...
Но, может, хватит для полета?
1964 

261

Пусть не душа, пусть слабое дыханье,
Пусть только затуманено стекло,
Но все-таки мое существованье
Каким-то дуновеньем процвело.

И, может быть, среди далеких странствий,
На рубеже какого-то пути
Смогу я на туманное пространство
Свои инициалы нанести.

И стану наконец самим собою,
Тем, кто познал, что совершилось с ним
И кто пока заботливой судьбою
От непосильной радости храним.
1962 

262

Это лучшее, что мне дано:
Благодатное мое незнанье!
С ним я, даже падая на дно,
Страшного не вижу расстоянья.

Думаю: а может быть, меня
Мурава внизу спокойно примет
Иль парить я буду, чуть звеня,
Сохранив свое земное имя.

Ну а если даже разобьюсь -
Может, это тоже не смертельно?
Может, легким облаком взовьюсь
В синеву отчизны запредельной?

О, как это хорошо: не знать!
Мир надежд тогда неиссякаем!
Значит, есть и будет что понять,
Если мы сейчас не понимаем!
1964 

263

Сижу в кафе весною,
Сижу ничуть не пьян,
Стоит передо мною
На блюдечке стакан.

Стакан простого чая,
И, для других незрим,
В нем ложечкой мешает
Залетный херувим.

И чай мой все крепчает,
Меняет цвет и вкус,
И вот уже не чай он - 
Нектар для жадных уст.

Я пью его, пьянея,
И я пою, пою,
И с песнею моею
В совсем ином краю.

Но спала наважденья
Взметнувшая струя,
В немом недоуменьи
Сижу, очнувшись, я.

И чай в моем стакане,
Как ложкой ни мешай,
Не жгучий и не пряный - 
Обыкновенный чай.

Когда ты мне солгало,
Проклятое стекло?
Когда ты просияло
И песней обожгло?

Иль в этот вот бесстрастный
И равнодушный миг,
Когда я так напрасно 
К твоим краям приник?

Ах, я судить не смею
(Сужу - так на авось…),
Ведь в маленьком кафе я
Всего лишь мелкий гость.

Уйду и перестану
(Так проще, может быть!)
Из страшного стакана
В недоуменьи пить.
1962 

264 

Хотел бы я (мы все в мечтах
Художники своей судьбы!),
Чтоб на моих похоронах
Хотя б один ребенок был.

Чтоб он смотрел по сторонам,
Обрядом строгим не смущен,
И то, что огорченье нам,
Как некий праздник принял он.

Как праздник воссиявших риз,
Свечей, взлетающих кадил,
И золотое слово «жизнь»
Один ничем не заглушил.
1964 

265

Как трудно на живой душе
Носить мертвеющее тело,
Душою даже хорошеть,
А тело знать окаменелым.

А в юности, наоборот,
Душа за ним не поспевала,
И если подытожить счет - 
Побыть вдвоем пришлось им мало.

Почти во всем, всегда, везде
Их разлучало расстоянье,
И слишком кратким было здесь
Их благодатное слиянье.
1962 

266

Мы ангелам не молимся совсем,
Мы, с детством распростясь, о них забыли.
Мы лишь тогда дружили с ними все,
Так радостно, так хорошо дружили.

А между тем, он так недалеко,
Наш позабытый ангел! Он порою
И просто и легко (почти рукой!)
Коснется нас и нашу жизнь устроит.

Но мы не замечаем, и пойми:
Ему, наверно, все-таки обидно,
Что вот он здесь, проходит меж людьми,
А им его не слышно и не видно.

Поговорим же с ним хоть иногда,
Его почуя верное соседство,
Без громких слов, без тайного стыда - 
На языке утраченного детства.
1962 

267

После смерти будет по-иному,
Новым зовам будем мы послушны,
И, наверно, ко всему земному
Стану там я вовсе равнодушным.

Буду вспоминать без сожаленья,
Без тоски, без радости, без боли
Все улыбки, все прикосновенья,
Все земные воли и неволи.

Лишь одно (я тайно в том уверен)
Сердце сладкой потревожит болью - 
Это горсть земных стихотворений,
Окрыленных строчек своеволье.

Встречный ангел мне легко ответит,
Объяснит волнующее чудо:
«Это потому, что строчки эти
Были на земле уже отсюда!»
1964 

268

Чем глубже ночь - тем утро ближе,
Нам это сказано давно.
Но если утра не увижу,
А ночь врывается в окно?

Но если на последней грани
Меж сном и явью естества
Мне не прочесть еще в тумане
Неразличимые слова?

Что мне тогда обетованье,
Прекрасный, но напрасный зов,
Неуловимое сиянье
Непостижимых берегов!

Но почему порой оттуда,
Где просиять потом должно,
До нас доходит, вестник чуда,
Уже какое-то тепло?

И как задолго до рассвета
Перекликаются дрозды,
Как, до зари проснувшись, летом
Зашелестят уже сады,

Как послушник к обедне ранней
Встает, едва забрезжит свет - 
Так и меня тот проблеск ранит,
Которого еще здесь нет.
1964 

269

Попеременно выли, грохотали,
Сходились, разбегались поезда,
Но не было окна на том вокзале,
Где не свила бы ласточка гнезда.

И я поверил в смутное преданье,
Гласящее издревле, что, одна
Из всех созданий рая, в час изгнанья
Лишь ласточка осталась нам верна.

Стоял архангел, грозный и разящий,
Но ей была преграда нипочем:
Она метнулась из соседней чащи
И проскользнула под его мечом.

Мы ничего ей дать взамен не можем,
Вот разве этот угол за окном,
Но никогда ее не потревожим
И с каждым маем из Египта ждем.

Крылатый друг! Напоминанье рая!
Лети, скользи, черти своим крылом
Тот ломкий путь от края и до края,
Которым мы, блуждая и плутая,
К какой-то трудной истине идем!
1962 

270

Я много молчал и ждал,
То верил, а то не верил.
Я словно всю жизнь стоял
У плотно закрытой двери.

Я знал, что за ней ответ
На все, что во мне боролось.
Сквозь щель пробивался свет
И слышался чей-то голос

Но я уловить не мог,
Как я ни хотел, ни слова.
Таким и в могилу лег:
К нездешнему неготовым.

Так дети порой молчат,
Прислушиваясь напрасно,
Как взрослые говорят
О чем-то для них неясном.

Но вот обернулись к ним,
И что-то должно случиться - 
А кончится все одним:
Что спать им велят ложиться.
1962 

271

Какой-то сложной неувязке в мире
Обязаны мы жизнью и судьбой,
Какой-то вспышке прихоти в эфире,
Какой-то брызге, что метнул прибой.

И выправить теперь должны мы сами
Ошибку тех несовершенных дней,
Пытаясь по замшелой криптограмме
Ее понять и помириться с ней.

А кто не может? Для кого в ответе
За все загадки неба и земли - 
Слепой старик и плачущие дети,
Замерзший дрозд и мотылек в пыли.

На что ему тома большой науки,
Как одолеть ему премудрость ту,
Когда со строчкой каждодневной муки
Управиться ему невмоготу!
1965 

272. Наш мир

Нет, он хорош! Не той задачей,
Что не способен он решить,
Не тем, над чем он сам же плачет
И чем он не умеет быть - 

А набегающею сменой
Внезапно просиявших дней,
Подарком радости мгновенной,
Короткой милостью своей.

И так всегда и всюду будет:
И под нацеленным ножом
И целоваться будут люди,
И рвать цветы, и строить дом.

И несмотря на все разлуки,
На всю заведомую ложь,
На все заломленные руки - 
Он будет все-таки хорош!
1965 

273

Когда-нибудь (быть может, скоро)
На том, нездешнем берегу,
На том единственном, который
Себе в наследство берегу -

Я обернусь и вдруг замечу,
Что труден и неумолим,
Но этот путь мой человечий
Был все-таки необходим.

Что в темноте земных свершений,
В борьбе мужей, в объятьях жен,
В огне молитв, в бреду сомнений
Я слеплен был и обожжен.

И, уходя теперь отсюда,
Я вижу: мы бы не смогли
Небесного коснуться чуда
Без страшной помощи земли.
1964 

274

Всего бы проще было жить,
Не шаря по больным вопросам,
О непонятном не тужить,
Клевать и разумом и носом.

Но не напрасно райский плод
Нас напоил запретным соком - 
В нас навсегда мечта живет
О невозможном и далеком.

Нас слово тающее «там»
Томит, как дуновенье рая,
Мы к ускользнувшим берегам 
Так жадно руки простираем.

И мы зовем - в который раз!
Нам нужды нет, что небо немо!
О, как он крепко бродит в нас,
Квасок антоновки Эдема!
1962 

275

Афродита из влажной пены
Вышла, знойна и весела,
Афродите былой на смену,
Той гречанке, что умерла.

Я бродил с ней вдвоем по пляжу,
Я твердил, что в нее влюблен,
Что она мне желанней даже
Самой лучшей из древних жен.

Уверял ее: «Дита, знаешь,
Ты не хуже ее ничуть,
Ты как пена в объятьях таешь
И твоя словно мрамор грудь!»

Не для той, что давно истлела,
Мы слагали в веках стихи,
Были жалки и были смелы
И на всякие шли грехи.

А для девочки бестолковой,
Что в пути попадалась нам,
Щеголяла нарядом новым
И глазела по сторонам.

О, богиня! Тут нет измены!
Ведь мерещится сгоряча
Легкий шепот эгейской пены
У прижавшегося плеча!
1962 

276

Вероятно, было очень нужно
Этот мир продлить и сохранить,
Если нам, усталым и недужным,
Велено любить, терпеть и жить.

И вот в том, что так необходимо
Это утомительное зло,
Словно обещание хранимо,
Что не все напрасно расцвело.

Будем же, всему прилежно внемля
И всего касаясь на пути,
Огибая медленную землю,
Долгою тропинкою идти.

Ведь тропинка каждая, запомним,
Нас всегда к чему-то приведет.
Может быть, к пустой каменоломне?
А быть может, к ангелу, что ждет?

Будем же, покамест без ответа,
Ничего не зная наперед,
Все-таки идти тропинкой этой,
Той, что нас к чему-то приведет.
1964 

277

Мой зябкий друг, мое земное тело,
Зачем ко мне прижалось ты опять?
Учись в тебе отпущенных пределах
Поменьше плакать и надоедать!

Ну да, с тобой я давней дружбой связан,
Но все же эта дружба такова,
Что миг один - и наш союз развязан,
Как на речном причале бечева.

И лодка уплывет (но не затонет!),
А берег - он останется, и нет
Уже ни возвращенья, ни погони,
Лишь на воде теряющийся след.

И надо мне с тобою быть суровым,
Чтоб то, что остается, не могло
Мне стать нужней моих скитаний новых,
Нужней, чем даль, просторы и весло.

Ты только берег скудости и скуки,
А я - я путник на его траве.
Давай же оба привыкать к разлуке,
К готовой отвязаться бечеве!
1963 

278

Слишком просто, и не для поэта,
А для всякой совести земной,
Взять да и проверить, будто это
Навсегда закончится с тобой.

Слишком просто! Все кругом так сложно! 
Тайною овеян и храним
Каждый жалкий камень придорожный,
Каждый лист, упавший рядом с ним.

Почему же ты проходишь мимо
Этой тайны камня и листа,
Мимо тайны, явной и незримой,
Что вокруг повсюду разлита?

Попытайся к этой тайне малой,
К ней хотя бы, ближе подойти!
Этого довольно для начала,
Для начала твоего пути.
1964 

279

Каким сомненьем ни измучен я,
Как больно ни томит тоска - 
Я небо чувствую над кручею
И верю в крылья мотылька.

Пускай всего лишь отражением
Хоронится во глуби высь -
От смутного прикосновения
К нездешнему не уклонись!

Возьми его, каким приметится,
И передай, как ты поймешь -
Быть может, истиной засветится
То, что считаешь ты за ложь.

И пусть всего лишь на мгновение,
Но снизойдут к тебе, легки,
Нездешние прикосновения
Неназываемой руки.
1964 

280

В дурную ночь, в часы размолвки с Богом
(Как иначе назвать беседу ту!)
Мне кажется всегда: еще немного - 
И перейду последнюю черту.

Но каждый раз удерживает что-то,
И на заре опять душа чиста,
И в ней - о да! - тревога и забота,
Сомненье, горечь, но не пустота.

Не пустота! Не пропасть! Та, в которой
Разбился б я до наступленья дня.
И тех же тайн неуловимый шорох
Прислушаться опять зовет меня.
1965 

281

Спасенье наше в беспредельности,
В бескрайности грядущих дней,
И в том залог великой цельности
Людских и божеских затей.

Когда б отпущен был всего лишь нам
Какой-то предрешенный срок - 
Мы б захлебнулись днем сегодняшним,
Нас выбросило б на песок.

А так мы движемся, и пенится
За нами встречная волна.
О, путь еще не раз изменится!
За далью снова даль видна!
1964 

282

Я чувствую все резче раздвоенье
Моей души и тела моего,
Как будто в ней растет освобожденье,
А в теле, в нем усталость от всего.

А между тем вы так неразделимы
И оба вы так целостно «мое»,
Что непонятно, невообразимо
Одной души иное бытие.

Что делать ей без друга, что когда-то
Ее позвал и обвенчал с землей,
Что дал ей рощи, рифмы и закаты,
Прикосновенья, шелест и прибой?

И, может быть, ей «там» так пусто будет
(Ни глаз поднять, ни слова произнесть),
Что станет вновь молиться, как о чуде,
О возвращеньи в горестное «здесь».
1964 

283. Моей молодости 

Ты обнаженным ангелом была,
А я тебя как женщину неволил.
Зачем на помощь ты не позвала
И почему не вскрикнула от боли?

Я так к терпенью твоему привык,
К послушливому твоему бессилью,
Что кинулся к тебе, а не приник,
И смял твои распахнутые крылья.

А ты? Ты на прощанье обняла
Меня с такой мучительной тревогой,
Что понял я: ты мне с собой дала
Предупрежденье в дальнюю дорогу.

И, видишь, я исполнил твой завет,
Хотя тебе и не дал обещанья,
И, может быть, сейчас на свете нет
Нежней и легче моего касанья.
1963 

284

Есть давно утерянные годы,
Есть давно умолкнувшее детство,
Есть стихами прозвеневший город - 
Пушкинское стройное наследство.

В мае там сирень, в апреле - вербы,
В сентябре - рябина, дождик, слякоть...
Как туда вернуться я хотел бы - 
Просто для того, чтобы заплакать.
1963 

285

Без прикосновенья, поцелуя
Нам своей не досказать любви!
Вот попробуй, заглуши такую
Жажду неуемную в крови - 
И очнешься ты стаканом полным,
Что прильнувших не изведал губ,
Путником, не бросившимся в волны
На сожженном зноем берегу.
1963 

286

Расплачиваться надо за вино,
За горсть зерна, за поцелуй беспечный,
За все, за все, что здесь тебе дано!
А за любовь? За ту втройне, конечно!

Но вдумайся: не стоит ли она
Такой опустошающей расплаты?
Она была ведь горячей вина,
Необходимее, чем горсть зерна,
И всеми поцелуями богата.

Так не скупись на папиросный дым,
На слезы, на отчаянье, на муку
Слепых шагов по улицам ночным!
Плати! Твой ростовщик неумолим:
Вот он опять протягивает руку!
1965 

287

Я знаю комнату, в которой
Ты будешь плакать обо мне.
Когда? Быть может, очень скоро,
Уже, быть может, по весне.

Мне будет все тогда возможно
И, знаешь, я к тебе приду,
Но бережно и осторожно,
И не во сне и не в бреду.

Приду, уйду - и не был будто...
Но если на другой же день
В окно ты улыбнешься утру
И тронешь, проходя, сирень,

И станешь меньше, нелюдима,
Одна по улицам бродить -
Знай, это я вчера незримо
Пришел помочь меня забыть.
1964 

288

Ты камешек взяла с дороги,
Которой мы, целуясь, шли.
О, как обманчиво убоги
Порой сокровища земли!

Ведь для тебя, в твоей ладони,
Он потаенно расцветет
Закатным золотом на клене,
Дыханьем трав, журчаньем вод.

А если ты порой, тоскуя,
К нему прильнешь горячим ртом - 
Еще и нашим поцелуем
В тот день, на том пути лесном.
1963 

289

Прими мои простейшие стихи!
Для них поэтом даже быть не надо!
Ну разве только не совсем глухим
К цезурам, стопам и другим обрядам
Поэзии... И ты меня прости,
Что не цветущей я иду тропою!
Мне - не до развлечений на пути,
Мне хочется скорей тебя найти,
Найти в стихах и там побыть с тобою.
Найти такой, какою ты была
В апрельский этот день со мною рядом,
Ту, что себя как ветку отдала
Идущему завечеревшим садом:
Так ясно, просто подчинясь всему,
Затрепетав лишь от прикосновенья,
И надломившись мягко... То мгновенье
Хочу я встретить и спешу к нему - 
И вот оно со мной в стихотвореньи.
1963 

290

То, чем сердце было пьяно,
Что томило нашу плоть - 
Мертвой бабочкой нельзя нам
На булавку наколоть.

И не плача, не жалея,
Словно было да прошло,
На досуге молча ею
Любоваться сквозь стекло.

Наше прошлое не вещью
В душном ящичке лежит - 
В небе вьется и трепещет,
От цветка к цветку летит.

Если мы его с досады
Второпях в руке сомнем - 
Навсегда погубим радость,
Что для нас сияла в нем.

Что ни примем, что ни тронем,
Как ни спрячем в них лицо - 
Будут нас стыдить ладони
Золотой его пыльцой.

Ни слезами, ни касаньем
Новых рук - ее не смыть.
Так не лучше ль то сиянье
Неубитым сохранить?
1964 

291

Пусть еще мы как слепые бродим
По пространствам и по временам - 
Иногда мы все-таки находим
Губы, предназначенные нам.

Выдадут себя прикосновеньем
(Нет других настойчивых таких),
Тем еще, что в это же мгновенье
Самый шумный город станет тих.

Вкусом тоже: есть у них порою
Привкус соли - это оттого,
Что от нетерпенья быть с тобою
В кровь они искусаны давно.

Опознав их по приметам этим,
Бережно те губы сохрани,
Потому что нет других на свете,
Что к твоим прильнули б, как они.
1964 

292

В тот день сияла вкруг меня весна
Неугасимым праздником сирени,
В тот день тебе (как ты была бледна!)
Сквозь платье я поцеловал колени.

А кто-то звал обедать, и легко
Звенели вальсы на соседней даче.
Все это словно и недалеко,
Но нынче как-то видится иначе.

Оно давно проверено судьбой
(Благоразумьем, скупостью, сомненьем),
И эта встреча с первою, с тобой,
Утратила не прелесть, но значенье.

То был всего лишь черновик любви,
Что мы закончить оба не сумели - 
Перед грозой, чернеющей вдали,
По майской роще пробежавший шелест.
1963 

293

Как тебя увидеть снова?
Не вернуться ли тайком
В мир далекого былого - 
В царскосельский ветхий дом?

Вот уже сердцебиенье,
Тайный трепет, смутный страх...
Не твое ли отраженье
Заблудилось в зеркалах?

Не твои ль коснулись пальцы
Легкой клавишной строки?
Не твои ли в гулком зальце
Простучали каблучки?

На балконе обветшалом
Твой котенок, шаль твоя...
Ты все ближе, с каждым шагом,
И мне чудится, что я

Вновь сбегаю по ступеням
И сейчас тебя найду
В белом облаке сирени
В вечереющем саду.
1962 

294. Быть может

Два слова. Как будто мало,
Но ими мы все живем:
«Быть может, не все пропало!
Быть может, еще дойдем».

«Быть может, меня полюбит!
Быть может, меня простит!
Быть может, несчастным людям
Грядущее рай сулит!»

И бродят два хитрых слова,
Все тот же свершая путь,
Всегда и везде готовы
Утешить и обмануть.

И верим мы безрассудно
Созвучию слов пустых,
И было бы очень трудно
Свой век коротать без них.
1963 

295. Поэзия

Когда в ребяческие годы
Я к ней тянулся в полусне,
Она звездою с небосвода
Слетала в комнату ко мне.

И превращалась в легкий шелест,
В сиянье обнаженных рук
И первой женщиной гляделась
В мой зачарованный испуг.

Теперь, конечно, все иное:
И мне уже не внове ты,
И я давно уже не стою
Твоей нездешней наготы.

Но то, что было, то, что было,
Что звездной тайной обожгло,
Что навсегда душе открыло
Ее второе естество - 

Оно запало так глубоко,
Так слито целостно со мной,
Что нету ни конца, ни срока
Для нашей близости земной.

Земной ли только? Знаю, тленье
Стирает сроки и черты,
Но нет тому исчезновенья,
На чьем плече уснула ты!

Я унесу во все скитанья,
В иную жизнь в ином краю
Твое тепло, твое дыханье,
Твое томящее касанье
И тяжесть легкую твою!
1962 

296

Шуршанье ящериц в камнях Равенны,
Писк ласточек над площадью Сиены,
Смех девушек на уличках Салерно,
Мальчишеские крики у таверны,
Весь этот говор италийской плоти - 
Он старше Данте и Буонарроти
И, может быть, бессмертней их обоих.
Он крепче их земную вечность строит.
И, вслушиваясь в смех, и писк, и шорох,
Я думаю о мелочах, которых
Векам и безднам одолеть труднее,
Чем пышность человеческой затеи.
1963 

297

Как рано жизнь окончена! Она
Лет десять может насчитать, не боле,
Когда отбросить все, что не весна,
Не губы, не стихи, не тишина,
Не звездный вечер, не тропинка в поле...

И спрашиваешь у нее: зачем
Она пришла, всего наобещала,
Сияла этим и томила тем
И вот уйдет, хотя дала так мало?

А главное: зачем она была
Такой желанной и родной при этом,
Таким прикосновеньем обожгла?
О, жизнь! Как хорошо ты солгала,
Как женщины лишь могут и поэты!
1963 

298

Тот день был лучшим, как эпиграф
К неважному стихотворенью.
Он весь прошел в чудесных играх
Томительного приближенья.

А дальше все пошло по маслу
Неотвратимого шаблона,
И радость гасла, гасла, гасла - 
Настойчиво и неуклонно.

И от ее самосожженья
У жизни ничего не выиграв,
Я зачеркнул стихотворенье
И сохранил один эпиграф.

Он дорог мне. В какой-то мере
Воспоминанье им согрето,
Хотя я не вполне уверен,
Что он из лучшего поэта.
1962 

299

Все повторяется сначала,
И девушка с прозрачной кожей,
Что никогда не целовала,
Сегодня поцелует тоже.

Одно из двух возможных счастий
Она получит непременно:
Антония бросок разящий
Иль шепот Дафниса смиренный.

А мальчик, в первый раз влюбленный,
Найдет в шелках или в отрепьях
Грудь Клеопатры изощренной
Иль Хлои непритворный трепет.

Нет никаких других решений,
А этих двух, конечно, мало.
В любви мы только чьи-то тени.
Все повторяется сначала!
1962 

300

Из того, что немилым было,
Вдруг проглянет совсем иное...

Из речного глухого ила
Вырастает порой такое:
С розоватыми лепестками,
С золотистою сердцевиной,
И горит, горячо как пламя,
Над его обступившей тиной.

Это то расцвело, что было,
Что казалось тогда напрасным - 
И теперь только стало мило.
Слишком поздно. И слишком ясно.
1962 

301

Я растерял их по пути,
Слова, не сказанные мною.
Теперь их больше не найти,
Как теплых ласточек зимою.

Я был порой небрежен к ним - 
Они снялись и улетели...
Но, может быть, они к другим
Вернутся в будущем апреле?
1964 

Стихи. Избранное из шести книг и новые стихи (1965-1966)

302

Есть в русском языке опушки и веснушки,
Речушки, башмачки, девчушки и волнушки
И множество других, таких же милых слов.
Я вслушиваться в них, как в музыку, готов.
Веселой нежности полны они, и в этой
Веселой нежности - их светлая примета.
И если по лесу я осенью пройду
И на опушке там волнушки я найду,
Иль повстречаю я девчушку, чьи веснушки
На солнце запестрят и заалеют ушки - 
Вдвойне доволен я нежданной встречей той!
О, русский мой язык, прекрасный спутник мой!
Движениям души неразделимо вторя,
Равно находчив ты и в радости и в горе!
Для горя тоже ты смягчил слова свои:
Могилка, вдовушка, слезинка… - сколько их!
Да что тут говорить, нагромождая строки!
Мы знаем все тебя: просторный и глубокий,
Со всякой ты своей управишься судьбой!
Прекрасный наш язык - нам хорошо с тобой!
1966 

303

Теперь на свете перемен немало,
И, может быть, уже заметил кто,
Что в городе и смерть иною стала,
Почти такой, как в фильме у Кокто!

Их больше нет, эмблем наивно-старых:
Часов песочных, черепа, косы - 
Она, как все, гуляет по бульварам
И смотрит на браслетные часы.

Задержится на шумном перекрестке,
Зайдет в больницу иль в игорный дом,
В изящном платье, с модною прической
Появится в отеле дорогом.

Ее прикосновенья стали мягче
И не слыхать порой ее шагов,
А голос и внимателен и вкрадчив,
Как у сиделок и у докторов.

Я с ней знаком. Она все чаще нынче
Проходит мимо моего крыльца,
И все ясней, понятней и привычней
Становятся черты ее лица.

Она порой задумается словно, 
Замедлит шаг: зайти иль не зайти?
И вновь уйдет своей походкой ровной,
В другие лица глядя по пути.

Конечно, это только проволочка,
Она придет, она войдет, она
Перечеркнет слабеющую строчку, 
Которая казалась так нужна.

Я знаю, что мечта моя нелепа,
Но как хотел бы тем ей отплатить,
Что эта строчка розою из склепа
Сумеет вновь, ей вопреки, ожить!
1966 

304

Не женским телом, даже не стихом
Измучен был я в этой жизни краткой,
А вечными догадками о том,
Что все-таки осталось мне загадкой.

Напрасный труд! Но как он был хорош
Мучительным восторгом приближенья!
Казалось: шаг - и ты уже дойдешь,
И четкой явью станет наважденье.

Но каждый раз, конечно, все в провал
Летело, падало - лишь сердце билось,
Пока я наконец не перестал
Вымаливать немыслимую милость.

Но сердце… Сердце даже и теперь
И ждет еще, и слушает, и верит…
Пусть не стучусь я больше в эту дверь,
Но все же я не отхожу от двери.
1966 

305

След письма на пропускной бумаге
Можно снова в зеркало прочесть,
Только знай: в его застывшей влаге
Точность есть и беспощадность есть.

Так любовь порой в воспоминаньи
Заново нам лучше не читать,
Все слова и знаки препинанья
Сызнова ничем не проверять.

Лучше нам не приближать напрасно
Разума зеркального к тому,
Что осталось смутным и неясным -
И, быть может, лучшим потому.
1966 

306

Сложи свои распахнутые крылья
И мудрости последней научи,
Как без тоски, без страха, без усилья
Нащупать дверь и подобрать ключи.

Чтоб наконец, спокойною рукою
На ручку двери медленно нажав,
Уйти туда, где буду я с тобою
Среди ничем не запыленных трав.
1966 

307

Я их изведал, радости земли:
Леса, тропинки, волны, корабли,
Прикосновенья, рифмы, поцелуи…
Мне кажется, что их с собой возьму я,
Притом никак не в одиночку, но
Неразличимо слитыми в одно,
Как будто память их соединила
В единый вздох о том, что было мило,
В тот долгий вздох, которым не спеша
Наполнится, чтоб отлететь, душа.
1966 

308

Я говорил с Тобой. Сияли зори.
Густым прибоем пенилась трава.
Но тем же все тысячелетним горем
Мои земные полнились слова.

Из тесноты моих противоречий
Опять к Тебе подняться я не смог,
И Ты не стал мне ближе после встречи
На перекрестке полевых дорог.

Но сколько их! Они уводят в дали,
Которым нет названья и числа!
И если мы сегодня повстречались -
Последней эта встреча не была.
1965 

309

Ты был так добр ко мне! Ну а к другим?
К тем, что меня гораздо лучше были?
Зачем и сам Ты не нагнулся к ним,
И ангелы Твои о них забыли?

И вот они - погибли, я - живу.
А почему - мне непонятно это.
Как солнца луч, упавший на траву,
Ты мой вопрос оставишь без ответа.

Мне дан был этот луч. Едва-едва
По мне скользнул и уберег. А рядом
Прохожими истоптана трава
Иль скошена, а то побита градом.

Твой странный луч! Как будто неживой…
Как будто он рассеянно и слепо
Скользит, перебегая, над травой,
Щадя случайно и казня нелепо.

А может, он меня не обошел,
Все расценив и все приняв решенья?
Как мне понять твой мудрый произвол,
Загадку твоего осуществленья?
1965 

310

Уже в глагольном окончаньи
На это ласковое «ла»
Вся нежность женского касанья
Созвучьем чистым расцвела.

«Прочла», «Пришла», «Нашла», «Любила» -
Глаголов всех не перечесть.
Но помни: в них лишь то, что было,
Но никогда не то, что есть.

И эта нежность русской речи
(В других ее как будто нет)
Уже и со вчерашней встречи
С тревогой смотрит нам вослед.

Что если даже эта встреча,
С ее еще звенящим «ла»,
Той нежности противореча,
Уже последнею была?
1966 

311

В овражке пахнет теплой земляникой
И так уютно догнивают пни.
Не надо: не аукай и не кликай -
Ведь это хорошо, что мы одни!

И это ничего, что мы вернемся
С порожними корзинками к другим
И оба принужденно засмеемся
И оба невпопад заговорим!

Пускай поймут, что в быстрых взглядах наших
Недавний трепет счастья отражен,
А рот не теплой ягодой окрашен,
Но жадным поцелуем обожжен!
1946-1966 

312

Давно и птицы перестали петь,
И день короче, и цветы беднее,
И как-то чаще тянет посидеть
На той скамейке, что в конце аллеи.

Там не окликнут, не пройдет никто,
Там ты уже почти полузабытый.
И до калитки так недалеко,
До той, что вот уже полуоткрыта.
1965 

313

Я все-таки промолвил слово
Совсем заветное, свое.
Ко всем превратностям готово,
Оно скользнуло в бытие

И где-то и живет и дышит
На свой, такой негромкий, лад.
Но, может быть, его услышат,
А кто услышит - будет рад?

Оно мне долго не давалось,
И до сих пор я не пойму,
Какая радость иль усталость
Меня приблизила к нему.

Иль это он, мой Ангел, снова
Меня от гибели храня,
Он подсказал мне это слово?
Наверно, пожалел меня.
1966 

314

Моя земля! Тюремщик старый мой,
С недобрым взглядом, с жадною рукою,
Своей довольный древнею тюрьмой,
Не знающий, что где-то есть другое!

И вся тоска такого бытия
Невыносимой стала б мне обузой,
Когда бы не племянница твоя,
Что отзывается на имя Муза.

Она рыжеволоса и стройна.
Через решетку узкого окошка
Слежу за тем, как на дворе она
То кормит голубей, то гладит кошку.

Когда все спят, она приносит мне
Перо, чернил, клочок бумаги грубой
И, уходя, в полночной тишине,
В дверях, зардясь, протягивает губы.

Когда-нибудь настанет мой черед
Привычное покинуть заточенье,
Но только будет, знаю наперед,
Нерадостным мое освобожденье.

Как с девочкой моей расстанусь, с той
Лукавою сообщницей моею,
Что, торопясь по лестнице крутой,
Несла мне право жить моей мечтой -
То лучшее, что я сейчас имею!
1966 

315-316. Стихи о стихах

1

Судьба стихов порой такая,
Как у того грибка, что ты
Нашел, один в лесу блуждая,
И чистишь около плиты.

Грамм чувства, капля вдохновенья,
Щепотка рифм - и быть беде!
Вот слышится уже шипенье
На творческой сковороде.

Вот и готово. С пылу, с жару,
Закончив наконец возню,
Под арфу или под гитару
Смакуешь ты свою стряпню.

Ты умилен, ты растревожен,
Твоя вскружилась голова!
Стряпня же вовсе не похожа
На то, что ты нашел сперва!

О, где тот лес, те пятна света,
Тот сероватый бугорок,
Где, хвоей бережно согретый,
Тебе навстречу рос грибок!

Лишь там себя явило чудо,
Просились в мир его черты,
А здесь… а здесь всего лишь блюдо,
Да вот и то испортил ты!

2

Я не из жадности соскабливаю мед
До капли с блюдечка передо мною.
Меня совсем иная мысль зовет:
  Мне совестно перед пчелою!

Вот так и ты всегда стихи читай!
Будь бережным, внимательным и зорким!
За ними мы летаем в дальний край,
  Порой от зорьки и до зорьки!

Вникаем, словно в чашечки цветов,
В раздумья мира и его заботы
И для одолженных нам ими слов
  Так терпеливо лепим соты.

Тебе попасться может скверный мед,
Осиный, не с лужайки, а из чащи - 
Не огорчайся очень: день придет,
  Когда ты купишь настоящий!
1966 

317

Его вчера срубили. Что осталось
От всех его упрямых, гордых лет?
Немного щепок, дрог крестьянских след
Да свежий пень. Здесь я побуду малость
И напишу всего десяток строк,
Но станет в них все сызнова как надо:
Дуб, воротясь, прошелестит прохладой
И распахнется, волен и широк.
И так же быстро оживет, наверно,
Узор листвы и веток тяжкий взлет,
И, выскользнув из чашечки неверной,
На землю первый желудь упадет.
Смотри: весь дуб перед тобою снова
И нет того, что было свершено!
Вот так обратно возвращает слово
Все то, что срублено и сожжено.
1966 

Певучая ноша

Все дурное и все хорошее
Перебродит в душе твоей
И певучею станет ношею - 
Собеседником поздних дней.

Моей жене 

318

Я тоже горлиц посылал
За веткой из масличной рощи,
Но так еще и не держал
Ее в руке моей. Не проще ль
Быть гордым, быть настороже
И в дальнее не верить диво?
О, сколько задушил уже
Я этих горлиц нерадивых!
Но иногда на все в ответ
Мне слышится: «Начни сначала!
Что если не нашелся след
Не потому, что рощи нет,
А горлица не долетала?»
1968 

319

О детстве вспомнить хорошо,
Хотя б оно и трудным было.
Оно цветным карандашом
В тетради жизни, не чернилом.

Нагнись над нею и прочти
Уже тускнеющие краски.
Да, стерлось многое почти,
Но потому еще прекрасней!

Смотри, как радостно легки
Над крышей крохотного дома
Цветов огромных лепестки
И крылья бабочки огромной!

Пойми чудесный этот взлет!
В рисунке детском неспроста ведь
Все то, что дышит и цветет,
Все мертвое перерастает.

Ведь в лепете карандаша
Под неуверенной рукою
Живет залетная душа,
Еще не ставшая земною.

Она привыкнет и врастет
В законы, сроки и границы,
И этот легкий детский взлет
Ей перестанет даже сниться.

И все же не утрачен он,
Лишь затаился! Скоро, скоро
Тебе он будет возвращен,
И с ним ты сквозь последний стон
Вернешься к прерванным просторам!
1967 

320

На одной из самых тихих улиц
Дремлющего Царского Села
В годы, что ушли и не вернулись,
Славная гимназия была.

За ее стареющим фасадом,
Юные порывы затая,
Мальчики со мной сидели рядом
И зубрили то же, что и я.

А потом судьба их разбросала,
По винтовке дав им в руки всем,
И так скоро, скоро их не стало,
Словно их и не было совсем.

Лишь меня те годы не коснулись,
И всегда испытываю стыд,
Что друзья убиты вражьей пулей,
Я же почему-то не убит.

Отчего судьба меня щадила,
Хоть строга была, но не плоха
И всего-то лишь благословила
На желанный, вольный труд стиха?

Неужели легкою строкою
Замолю я свой тяжелый грех,
Что и я тогда на поле боя
Не остался, как любой из тех?

Неужели ангел мой когда-то
Для того меня и уберег,
Чтоб невыполненный долг солдата
Искупить я нынче песней мог?

Как пойму я это, что узнаю?
И пускай по-прежнему пока
Просит за меня, не уставая,
Молит за меня моя строка!
1967 

321

Счастливое, волнующее слово
Приходит к нам всегда легко дыша,
Оно слететь, как лепесток, готово
И только ждет, чтоб приняла душа.

А если нет, а если жжет и душит,
Задумано тобой, а не дано
И нарастает все трудней и глуше - 
Не соблазняйся: это не оно!
1968 

322

Лука XIX, 1–6

Сквозь путаницу веток, сквозь
Тугие листья шелковицы
Тебя узреть мне довелось,
Но как с Тобой договориться?

Иль взгляд Тебя не тронул мой,
Иль в мой порыв Ты не поверил - 
Ты не сказал: «Иди домой!
Я посетить тебя намерен!»

Но дома в каждый звук извне
Я вслушиваюсь с нетерпеньем.
Быть может, Ты придешь ко мне
Иначе, без предупрежденья?
1968 

323

В полете есть не только устремленье,
Не только цель манящая вдали - 
В полете есть еще и нетерпенье
Освободиться от своей земли,

Почувствовать щемящий миг отрыва
От всех застывших под тобой камней,
Почувствовать: в тебе пространство живо
Во всей огромной щедрости своей!

И, может быть, то радостное «что-то»,
Чем мы, взлетая, сердце обожгли - 
Предчувствие последнего полета,
Последнего «куда-то» от земли!
1968 

324

Поговорим еще немного
О вечной тайне бытия.

Конечно, до ее порога
Не добредем ни ты, ни я,
Конечно, всем известно это,
И примирились мы давно,
Что долгожданного ответа
Нам здесь услышать не дано,
Что мы напрасно сердцем жадным
О вечной тайне ловим весть - 
Но как спокойно, как отрадно,
Как важно знать, что тайна - есть!
1968 

325

Я, покидая родину, оставил
Десятка два испытанных друзей
И вот, в обход изгнаннических правил,
О них тоскую больше, чем о ней.

Нет, то не люди вовсе - книги были,
Стихи различных качеств, свойств и лет,
И те, которых все уже забыли,
И те, которым смерти в мире нет.

То были книги всех «моих» поэтов,
Порой совсем не из числа больших,
Но честно заслуживших близость эту
Двумя-тремя из всех страниц своих.

Я часто занят в мыслях их судьбою.
Что сталось с ними в дебрях той страны,
И не были ли просто в дни разбоя
Раскурены они иль сожжены?

Но думаю порой: что если все же
Из них в живых осталась хоть одна
И чье-то сердце сызнова тревожит,
Потрепана и в пятнах, но нужна!

И кто-то петербургской белой ночью,
В мечтах о необычном и большом,
Задумается над моею строчкой,
Подчеркнутой моим карандашом.
1967 

326

Фонтан любви, фонтан живой!
Я в дар принес тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы.

Нет бедных рифм, докучливых, плохих,
Есть только нежеланье в них оправить
Настойчиво их требующий стих.
Как можно, дескать! Рифма так стара ведь!

А между тем, в стихах мгновенья есть,
Когда те рифмы им необходимы,
Когда их надо смело произнесть,
Не обходя их малодушно мимо.

Когда иная легкая строка
Стремится и пленительно и ново,
Но требует, как берегов река,
Спокойного, совсем простого слова.

Простейшее! Оно одно не лжет!
И «розы-слезы» так благоуханно,
Так трепетно рифмуют, так свежо
В строках к Бахчисарайскому фонтану!
1968 

327

Памяти С.В.Б-ва

У русских есть не только «именины» - 
«День ангела» еще у русских есть,
И в слове том сокрыта и поныне
Какая-то таинственная весть.

Конечно, ангел с детства нам привычен,
В нем нет для нас чужого ничего,
И запросто, не размышляя: «Нынче
День ангела (ты скажешь) моего».

Но что мы знаем о далеком друге,
О том, что навсегда неуловим,
С которым мы лишь в страхе и недуге
Мучительно и сладко говорим?

И есть ли он в действительности, или
Он только наша выдумка и сон?
Но вспомни пули, что тебя щадили,
И женщин, от которых был спасен!

А потому, как ожиданье встречи,
Как веру в то, что есть он, сохраним
«День ангела» в свободной русской речи,
Чтоб поздравлять не с именем, а с ним!
1968 

328. Поэты

Нет, вы созданы для трагедий,
Не для праздности, не для нег!
Пусть всегда в вас поет и бредит
Неуступчивый человек!

Вспомним всех, для души и плоти
Боль приявших, и стыд, и страх,
Умиравших на эшафоте,
На задворках и рудниках!

Сосчитать их по пальцам можно,
Тех, что умерли не спеша,
Тех, чья повесть была несложна,
Песня - все-таки хороша.

Вспомним Блока, Уайльда, Лорка,
Данте, Лермонтова, Шенье,
Всех, что здесь умирали горько,
А иные из них - вдвойне.

Вспомним тюрьмы, суды, дуэли,
Вспомним тех, наконец, что тут
С перерезанным горлом пели
И сейчас еще так поют!

Много, много еще их будет,
Потому что земля - плоха,
И ничто так сердца не будит,
Как настойчивый зов стиха!
1967 

329

Есть вещи, о которых
Не надо говорить,
Порою даже шорох
Другим мешает жить.

Не говори о звездах,
О странах и морях,
О сожаленьях поздних
И отсиявших днях,

Не говори о птицах,
Летящих в дальний край,
О девичьих ресницах,
Взлетевших невзначай.

А главное, тоскуя
По тем, кто их дарил,
О первых поцелуях,
О них не говори!

Не говори? О чем же
Тогда нам говорить,
Чтоб ничего не вспомнить,
Ничем не огорчить?

Молчать? Но ведь в молчаньи
И шепот прежних дней,
И вздох воспоминанья
Еще, еще слышней!
1967 

330

Юрию Офросимову

Юношей в Амальфи из Соренто
Ехал я в извозчичьей пролетке.
Утро словно медлило зачем-то,
Было и неярким и нечетким.

А потом ворвалось, ослепило,
Золотом блеснуло на просторе,
И дорога круче зазмеилась
Над вплотную подбежавшим морем.

Мелкий ослик с грустными глазами
Вез лимонов полную корзину,
И крестьянин мне, сверкнув зубами,
Самый золотой и крупный кинул.

Мой возница, спрыгивая с козел,
Рвал травинки, растирал в ладони.
Ни одной, сладчайшей в мире, розе
Не струить подобных благовоний!

Вечером, в монастыре, что тоже
Обречен был стать плохим отелем,
Амальфийка с золотистой кожей
Раздевалась у моей постели.

Сколько взял я золота с собою,
Сколько взял с собой благоуханий
За один уступленный судьбою
Щедрый день исполненных желаний!
1968 

331

Что дали мне, задев мой путь,
Внезапные прикосновенья,
Все, что упало мне на грудь:
Подруги, мотыльки, цветенья?

Как понял я их тайный зов?
Чем стали мне в конечном счете
Касанья свежих лепестков,
Горячих губ, воздушной плоти?

Они исчезли в бездне дней,
Они как будто только были
И ничего в душе моей,
Казалось бы, не изменили.

Но я не верю, что они,
Пусть и мгновенны и неясны,
В те зачарованные дни
Меня задели понапрасну!

Нет! В чем-то отразился след
Их мимолетного явленья - 
Ведь не бывает на земле
Бесследного прикосновенья!
1968 

332

«Прощай!» и «Здравствуй!» - два привычных слова,
Таких совсем привычных, навсегда,
Что смысла сокровенного, былого
В них не осталось больше и следа.
А между тем в них тайное значенье,
Что придал им когда-то человек.
«Прощай!» - ведь это просьба о прощеньи
Перед разлукой, иногда навек;
А «Здравствуй!» - это, в сущности, забота,
К благополучью бережный призыв,
И от обоих остается что-то,
Когда уходишь, их проговорив.
Они звучат, почти как заклинанье,
Но так давно мы все привыкли к ним,
Что вот при встрече и при расставаньи
Их равнодушно слышим и твердим.
Кто в них заметит то, что их когда-то
Призвало к жизни, в чем их смысл и зов?
О, сколько их, столь некогда богатых,
А нынче нищих - вместе с нами! - слов!
1968 

333. В апреле

Трава лужаек меж домами
Так по-весеннему нежна,
И только первыми цветами
Нещедро мечена она.

Без блеска, без благоуханья,
Чуть отделившись от земли,
Они на первое свиданье
Ко мне, как девушка, пришли.

Они робеют и не верят,
Что мне понравились они
В нехитрых платьицах апреля,
Дешевым ситчикам сродни.

И все же догадались сами,
Что на Страстной и на Святой
Им лучше пахнуть не духами,
А свежестью и чистотой!

Их сменят яркие подруги,
И будет пышен их наряд,
Они мои наполнят руки,
Но с сердцем не заговорят.

И нет цветений в мире целом,
Что и поспорить бы могли
Вот с этим первым, неумелым
Влюбленным лепетом земли!
1968 

334

Почему мы все, придя «оттуда»,
С каждым годом, даже с каждым днем,
Взятое с собой в дорогу чудо
Здесь теряем или раздаем?

Для начала - детских глаз сиянье,
Детских рук доверчивость, а там,
Смотришь, ты уже свое дыханье
С женщиною делишь пополам.

Хорошо, когда за все потери
Ты здесь что-то заработать мог,
Если ты во что-нибудь поверил,
Что-то дал, кого-то уберег.

Если с этим ты уйдешь отсюда,
Будет, может быть, тебе дано
За твое растраченное чудо
Что-то, что дороже, чем оно.
1968 

335

Не решай рукою правой
Дело наперед,
Той, что всыпет яд лукавый,
Нож подымет для расправы
И в письме солжет.

А сначала в той, что ближе
К сердцу, в левой, в ней
Взвесь все то, чем ты обижен,
Взвесь, весов верней.

И тогда твоя, быть может,
Правая поймет:
Яд отбросит, нож положит
И письмо сожжет.
1967 

336

Асимметри?  я окон во дворце
Венецианских дожей, искаженье
Пропорций тел у Греко, на лице
Возлюбленной - гримаса наслажденья;

Челиниевский бронзовый Персей
В зеленоватой плесени патины,
Засилье лебеды в густом овсе,
Пруд, удушенный бархатистой тиной;

Античный торс с отбитою рукой,
Рыбачий парус с пестрою заплатой,
Осенней ночью век кончая свой - 
Звезда, срывающаяся куда-то…

Все это чья-то, в сущности, беда,
Изьян, порок, увечье, гибель, тленье...
Но всматриваемся мы в них всегда
С каким-то тайным восхищеньем!
1968 

337

Не новых стран иные очертанья,
Не их дворцов и храмов красота -
Меня влекут к себе воспоминаньем
Когда-то мне любезные места.

За все акрополи и пирамиды,
За океаны и за Южный Крест,
За все, что никогда еще не видел,
Я не отдам знакомых этих мест!

Там в первый раз глотнул я ветра с юга
И все тропинки были мне легки,
Там целовала первая подруга
И спать мешали первые стихи.

Там в кабачке сквозь ветки винограда
Пятнало солнце дерево стола
И девушка, скользнув лукавым взглядом,
Вино и сыр мне молча подала.

Вокруг серели пыльные оливы,
Синели флорентийские холмы,
И был я беззаботным и счастливым,
Как в юности бываем только мы.
1968 

338

«Она» и «он» - два разных естества,
Таких несхожих, что нельзя представить,
Как могут быть одним вот эти два,
Не лгать притом, не спорить, не лукавить.

А миллионы лет тому назад
Единой плотью были мы, конечно,
И это был наш древний райский сад,
Обитель нашей радости беспечной.

Каким ударом и чьего меча
Мы были так рассечены когда-то,
Что все еще бредем, кровоточа,
И тщетно лечим встречами утрату?

Мой лучший друг! Ведь даже ты не та,
Не часть меня, утерянная где-то!
Вот ты прильнула, и твои уста
Дыханьем жадной близости согреты.

И все-таки, едва ты отошла,
Ну вот на шаг, ну вот на эту малость - 
Я чувствую: да, ты со мной была, 
Но именно была и не осталась!

Как сочетать двоих в себе одном,
Предельно, навсегда, неотделимо?
Нельзя! Никак! Мы можем быть вдвоем,
Но никогда не сможем стать единым!
1967 

339

Конечно же, противореча
Тому, что требует любовь,
Во все былые наши встречи
Боюсь я всматриваться вновь.

Вот так порою, втайне мысля,
Что в них изъян какой-то есть,
Боишься пачку старых писем
И развязать и перечесть.

Что если там в каком-то слове,
В одной из вычеркнутых строк
Такое вдруг предстанет внове,
Что раньше было невдомек?

И жалкий призрак недоверья,
И подозренья, и обид
Прокрадется, не скрипнув дверью,
И все, что свято, оскорбит?

Раз мы от призраков зависим,
Нам лучше их не вызывать:
Ни прежних встреч, ни старых писем
Не перечитывать опять!
1968 

340

Мне сладко думать, уходя,
Что кто-то обо мне заплачет!
Ведь если б не было тебя - 
Все было бы совсем иначе!

Ну зашептали бы вослед,
Что вот, мол, сожалеем очень,
Что умер неплохой поэт
(Себя уж исчерпавший, впрочем) - 

И это все. Но потому,
Что ты светло меня любила
И сердцем к сердцу моему
Прильнула на краю могилы - 

Не буду только оскорблен
Вот этим хладным сожаленьем!
Мне будет дан твой вздох, твой стон,
Твоя тоска, твое смятенье!

О, если б я увидеть мог,
Последней близостью богатый,
Твой мокрый, скомканный платок,
В ладони судорожно сжатый!
1967 

341

Положено за что-то
Любить своих подруг:
За верность и заботу,
За жадность губ и рук,

За то, что с первой встречи
Она твоей была,
За то, что в темный вечер
К тебе с огнем вошла.

Мой друг! Люблю тебя я
Светло и горячо,
А вот за что - не знаю,
Не распознал еще.

И так ли важно это?
Люблю тебя! - и в том
Вся правда, все ответы,
Все сложное - в простом!
1968 

342

Мякоть розовато-золотистая
Свежих фиг на мраморном столе.
В синеватой дымке - даль холмистая.
Кипарисы. Полдень. Фьезоле.

Ты уснула, зноем обессилена,
А в стихотворении моем,
Как ни бился, рифма не осилена
К той строке, где мы с тобой вдвоем.

И зачем ловить неуловимую,
Если в книге радости земной
Ты уже и так, моя любимая,
Хорошо срифмована со мной!
1968 

343

Есть в мире яркие цветы,
Есть в мире звонкие прибои,
Но вот ко мне прижалась ты
И заменила их собою.

Ты всю себя дала в залог
За эти радости вселенной - 
Была и свежей, как цветок,
И нежной, словно шелест пенный.

И вот не нужно стало мне
Входить в сады, спускаться к морю,
Мечту о далях и весне
Во мне твой облик переспорил.

И я тебе сказать могу:
Как в олеандрах белой виллы
На далматинском берегу - 
Мне хорошо с тобою было!
1967 

344

Еще за дальними холмами
Не догорели облака,
Но день уже расстался с нами,
Лишь не совсем ушел пока.

Вот так бывает и с любимой,
С той, что как день необходима:
Еще и тронет и прильнет,
Но все бедней прикосновенья,
И знаешь: может, на мгновенье
Еще помедлит - но уйдет.
1968 

345

Женщины, любившие поэтов,
Дайте вас в столетьях разыскать,
Чтобы вам в глаза взглянуть за это
И в прохладный лоб поцеловать!

Милые! Как быстро обернулись
Вы на зов, неслышный для других,
И сначала к песням прикоснулись,
А потом к губам, что спели их!

И не вместе с вами ли, бывало,
В эти души трудные вошло
То, чего без вас им не хватало:
Женское терпенье и тепло.

И за вашу верность, вашу нежность,
За неповторимый ваш союз
Вам дана бессмертия безбрежность, 
Россыпь строк и даже зависть муз!

Пусть слыла иная лишь подружкой,
А была заботливей жены,
И не раз вы гейневскою «Мушкой»
В жизнь поэта были вплетены.

Все ж, как ни жалели, ни любили,
Как других вы ни были нужней - 
Об иной не знали иль забыли,
Лишь поэт, прощаясь, скажет ей:

«Пусть тебя никто не опознает,
Именем твоим не назовет,
Но в моих стихах твой взор сияет
И твое молчание поет!

И моими о тебе стихами
Я возьму тебя с собой туда,
Где над ними - нет, о нет: над нами! - 
Небо просияет навсегда!»
1967 

346

Ты, как цветок, дана на время,
На срок до первых непогод.
Ты не из тех, кто счастья бремя
Светло и бережно несет.

Ну что же, пусть на время, если
Иначе не умеешь ты!
Порою всех других прелестней
Недолговечные цветы!

Такой цветок и ты, подруга,
И, примирившись, я смотрю,
Как наша близится разлука - 
Как осень по календарю.
1968 

347

Все, что хотелось бы догнать,
Достать, поймать, изведать мне - 
Стараюсь я не замечать:
Ведь с жизнью счеты сведены!

Смотри: уже рука дрожит
(Что это значит - знаем мы…),
И даже васильки во ржи
Уже недосягаемы.

И как мне руки протянуть
К тебе, неуловимая,
Когда и в поле даже путь
Свой направляю мимо я.
1968 

348

Как будто все неповторимо,
Но в мыслях снова и опять
Уйдут любимая с любимым
Неповторимость повторять.

Вернутся в комнату, в которой
Их ждут в знакомой полумгле
Все та же спущенная штора
И те же розы на столе.

Никто им там не помешает,
И хоть на несколько минут,
Неповторимость повторяя,
Друг к другу радостно прильнут.

В душе прошедшее хранимо,
Лишь оживи его черты!
И только то неповторимо, 
Что повторить не хочешь ты!
1968 

349

Выйдем в сад, его еще нам хватит
На десяток предосенних дней.
Он еще как будто и не плачет,
Только все становится бедней.

Он сегодня нам как раз созвучен,
Он сегодня нам как раз под стать:
Августовской скупостью измучен,
Хочет и не хочет умирать.

Знаешь что? Давай ему поможем
Все забыть и нищим стать вполне
И костер, большой костер разложим
На его тускнеющей траве!

И туда весь сад мы побросаем:
Ветки, листья, блеклые цветы
И все то, чего еще желаем
Так напрасно оба, я и ты.
1967 

350

Комар жужжит и бьется о стекло,
Он хочет прочь, обратно, в свежесть сада.
Он залетел, и вот, ему назло,
Прозрачная возникла вдруг преграда.

А за окном, нацеливаясь, ждет
Пичужка - им полакомиться хочет!
Но путь и ей прозрачность пресечет:
В стекло напрасно клюнет - и отскочит.

А роза в вазе на моем столе
Сияет равнодушно и бесстрастно.
Что ей до огорчений на земле!
Она ведь по-нездешнему прекрасна!
1968 

351. Девушка

Сколько было в ней очарованья,
Жадных снов, необлетевших дней!
Как она спешила на свиданье
С беззащитной юностью своей!

А теперь... Его зовут любовью,
То земное благо (или зло?),
Что морщинкой у нее в надбровье
С той поры упрямо залегло.

И она уже совсем иная,
И несет в себе другим она
Тот соблазн обманчивого рая,
Кем сама была соблазнена.
1967 

352

Хотя в стихах я говорю
Все об одной любимой - 
Я разный облик ей даю,
Всегда неповторимый.

То боязлива, то нежна,
То радуясь, то плача,
Сегодня рвет сирень она
По царскосельским дачам,

А завтра из окна глядит
На свой московский дворик
Иль с южным ветром говорит
На Средиземном море.

Так, в правду уронив мечту
И с явью сон мешая,
Я сказу о тебе плету. 
А для чего - не знаю.

Быть может, я хочу вплести
Тебя во все, что было
Мне на земном моем пути
И дорого, и мило?

И там побыть с тобой вдвоем,
Хотя б в стихотвореньи,
Чтоб вместе насладиться в нем
Желанным повтореньем?

И не сочти того за ложь,
Коль разная такая
В моих стихах живешь, поешь,
Себя не узнавая!
1967 

353

Странствия! Распахнутые двери!
Скудости разорванные узы!
Вы, кому поэт, что вас измерил,
Подарил особенную музу!

Посложней бывали и попроще,
Но всегда к чему-то приводили - 
Пусть всего лишь только к ближней роще,
К одинокой, без креста, могиле.

А случалось: у себя же дома
В старой книге, что пятнает плесень,
Встретишься с рассказом незнакомым
О заморских городах и весях.

И, читая, скачешь с кем-то рядом
По техасской выжженной равнине
Иль крадешься мавританским садом
На свиданье с белою рабыней.

А не то, в потемках разбирая
Хлам чердачный, что припудрен пылью,
Набредешь на чашку из Китая
Иль на кастаньеты из Севильи.

Будьте же вовек благословенны,
Музою десятою ведомы,
Странствия по свету, по вселенной,
Странствия по собственному дому!
1968 

354. Сад итальянской виллы на Ривьере

Он сохранил простые линии
Классических далеких лет,
И гордо обрамляют пинии
Его спокойный силуэт.

Как водится, увенчан урнами
Щербатый мрамор балюстрад,
И ящерицы изумрудные
По ним стремительно скользят.

Цветными камешками чисто так
Дорожки выложены все,
И померанцы золотистые
Сияют в матовой листве.

Неторопливыми террасами
С холма он сходит, и вдали
Немым прибоем опоясаны
Нагие контуры земли.

...Я там провел в беспечной юности
Мои счастливейшие дни,
Когда единственною трудностью
Казались мне стихи мои.

Не спрошено и не отвечено,
Конечно, было в них пока,
Но первою любовью мечена
Была уже моя строка.

Ничем (ну разве только взглядами!)
Я не признался в ней тогда,
И самой чистою усладою
Она осталась навсегда.

Припомнишь - и в душе прояснится!
И вот опять со мною ты,
Того не зная, соучастница
Моей ребяческой мечты!
1968 

355

Было сказано когда-то елке:

Будешь, правда, ты сухой и колкой,
Но зато всегда, зимой и летом,
Всех добротней и прочней одетой.
С виду только будешь недотрогой - 
У тебя для всех подарков много:
Ты свое отдашь на избы тело,
Шишками кормить ты будешь белок,
Под тобой, в гостеприимной хвое,
Выводок грибков себя пристроит
И угодья не найдется лучше
Для усердной муравьиной кучи.
Снегу дашь приют в широких лапах,
Ваннам - свой лесной подаришь запах,
А как только Рождество настанет - 
Расцветешь огнями и сластями.
Дети вкруг тебя забьют в ладошки,
Прослезятся старики немножко,
Всех своим порадуешь ты блеском, 
А потом сгоришь веселым треском.
Словом: доброй будешь ты и ладной,
Раз в году - особенно нарядной,
И за то, что ты такая, люди
Хорошо, тепло тебя полюбят!
1968 

356

Ночь была бессонной потому,
Что одна строка не удавалась.
Никогда я, видно, не пойму,
Почему томит такая малость!

Что за тайна в этом ремесле,
Радостном, упрямом и кровавом,
В нем, принадлежащем на земле
К самым мудрым и пустым забавам!

И когда привыкнуть к тишине
Стало все во мне уже готово - 
Я услышал, как навстречу мне
Вышло потерявшееся слово

И сказало: «Вот нашлось и я!
Я пришло сказать тебе об этом,
Чтобы пытка кончилась твоя,
Чтоб ты мог заснуть перед рассветом!»
1967 

357. Песенка

Что ни миг, от своего порога
На далеких звездных небесах
Бог пускает в дальнюю дорогу
Ангела с младенцем на руках.

И однажды, чуть завечерело,
В долгий путь, лежавший впереди,
Вышел ангел, маленькое тело
Прижимая бережно к груди.

Шел он с ним через леса и долы,
Вот уже ребенок вырос, вот
С рук его спускает, и, веселый,
Тот бежит и песенку поет.

Только на земле ль, в ее ль тумане
Уберечь затеплившийся свет?
Умер мальчик, и в смущеньи ангел
Перед Богом держит свой ответ.

Говорит: «Душа моя в сомненьи!
В рай Твой светлый как его верну?
Из всего-то моего ученья
Он запомнил песенку одну!»

Только оглянулся он, а рядом
Мертвый мальчик, как живой, встает,
Смотрит на него веселым взглядом
И тихонько песенку поет.

И, нехитрой песенке внимая,
Серафимов умолкает хор,
Божья Матерь головой кивает,
Гавриила радостнее взор.

А Христос, улыбкой озаренный,
Знак Петру-апостолу дает,
И распахиваются со звоном
Створки райских кованых ворот.

И уходит с песенкой своею
Мертвый мальчик в звездную страну.

Вот и мы... Что мы с тобой умеем?
Что мы знаем? Песенку одну!

И когда с тобой, земные дети,
Пред судьей предстанем мы вдвоем - 
Ничего Ему мы не ответим,
Только нашу песенку споем!
1952 

358

Все словно как на вокзале
Перед отходом поезда:
Чего-то не досказали,
Но это исправить поздно.

Поезд мой - в неизбежное,
Отходит без опозданья.
Скорей хоть что-нибудь нежное
Скажите мне на прощанье!

Это совсем последнее,
И надо проститься, значит,
Не так, как еще намедни,
А как-то совсем иначе.

Адреса не просите,
Где я - не узнавайте!
Ведь я не скажу: «пишите!»,
А только: «не забывайте!»
1969 

Почерком поэта

Моей жене

359

Песнь моя часовней будет длиться,
Всем открытой на земном пути.
Можно и войти и помолиться,
Можно мимо, не взглянув, пройти.

Ничего особенного нет в ней,
Именно часовня, а не храм,
Разве только чаще и заметней
Ангелы на всех иконах там.

Да в окно, что, может быть, строитель
Вправил в стену слишком высоко,
Небо как-то явственней струится,
Словно до него - недалеко.
1970 

360

Ну как поладить мне с тобой,
Не став еще бедней,
Последний данный мне судьбой
Довесок поздних дней?

Благодарить ли должен я
За то, что ты мне дан,
Иль милость поздняя твоя
Один самообман?

И ты ко мне добавишь то,
Чем я и так богат:
Немного блекнущих цветов
В мой облетевший сад.

Вот и не знаю, как мне быть,
Довесок поздних дней!
Но все же поблагодарить
Не будет ли верней?

Быть может, будет мне дано
Найти ту пару строк,
Что я ищу уже давно
И все найти не мог?

Обиду старую, смирясь, 
Кому-нибудь прощу,
Любимую не торопясь
Нежней перекрещу...

И станет мне тогда с тобой
И легче и светлей,
Последний данный мне судьбой
Довесок поздних дней! 
1969 

361

Вспомним нашу молодость,
Легкое вино!
Жемчугом и золотом
Искрилось оно!

Только кто действительно
Выпил всю до дна?
И порой мучительно
Нас корит она.

Шепчет: «Сколько мимо ты
Счастья пробежал,
Сколько встреч не вымолил,
Губ не отыскал!

Почему все страны ты
Не перевидал,
Почему Тосканы ты
Всей не исшагал?

Или в Восемнадцатом
(Бог тебя прости!)
На Кубань, чтоб драться там,
Не нашел пути?»

Мне ответить нечего,
Мне одно: молчать.
Разве можно вечером 
Утру отвечать!
1969 

362

Прислушайся к последнему дрозду,
Сорви последний василек на ниве - 
И приходи ко мне! Тебя я жду
На речке, прислонясь к плакучей иве.

Садись ко мне в челнок, и поплывем
По водному тускнеющему лону.
Тебе ведь легче так, со мной вдвоем?
Я для того и заменил Харона!
1969 

363

Будь благодарен новому цветку,
Что распустился за ночь на балконе,
Будь благодарен морю и песку,
Девической груди в твоей ладони!

Будь благодарен... - нет, не перечесть
Всего, за что быть благодарным надо!
Вплоть до креста за низкою оградой - 
Его могло не быть, а вот он есть!
1969 

364

Каждый цветок по-своему
Радостен и хорош,
Пусть даже мелко скроен он
И в цветники не вхож.

В самом простом заложена
Высшая красота,
Хоть не всегда прохожему
Сразу заметна та.

Может, и в нас, нескладно так
В жизни цветущих, есть
Что-то, чем мы оправданы,
Чем хороши мы здесь?

Только вглядеться следует
В венчики душ чужих,
Только тогда как следует
Ты распознаешь их!

Есть васильки, незримые
Через густую рожь,
Коль не вглядишься - мимо них 
Наверняка пройдешь!
1970 

365

Чем дальше я старею,
Тем лучше вижу я,
Что песней я владею,
Но песня - не моя.

Она не здесь пропета
И мне на то дана,
Чтоб почерком поэта
Была закреплена.

Чтоб я вовлек и вправил
Ее в понятный стих,
Чтоб я слова расставил,
Не заблудившись в них.

В том, правда, мало толку
И песнь слышна едва - 
Я просто порчу только
Нездешние слова.

И ангелы с тревогой
Следят тогда за мной,
За трудною дорогой
Их песен в край земной.
1970 

366

Когда пора слететь листу - 
И ветра для того не надо,
Он сам отыщет пустоту
И ближнюю дорожку сада

И успокоится на ней,
И цепенея, и тускнея,
К земле все ближе, все плотней,
Чтоб напоследок слиться с нею.

Тот жалкий жребий: в тесноту
Земли вернуться без возврата - 
Мне, человеку, не листу,
Завещан был Тобой когда-то.

Но разделенный так же им - 
Мое он униженье множит!
О, неужели пред Твоим
Лицом наш жребий неделим:
И лист и я - одно и то же?
1969 

367

Нынче вошел он в моду,
Знаменем непокорных,
В мокрую непогоду
Зонтик цветной, не черный.

Мне полюбился этот
Яркий, упрямый выпад
Против того, что летом
Дождик некстати выпал.

Нет! Мы его не встретим
Траурною одеждой!
Нет! Мы ему ответим
Светлой, живой надеждой!

Если бы только вскоре
Так и с душою стало,
Так и она б от горя
Светлым себя спасала!
1969 

368

О том, как плотью мы легки,
Как наши годы облетают - 
Отцветших яблонь лепестки
Весною нам напоминают.

О том, что данью наших дней
Мы так обманчиво богаты - 
Недолгой пышностью своей
Предупреждают нас закаты.

Но нам не внятен их совет,
И мы живем, как будто в мае
Ни яблонь, ни закатов нет,
И вещих знаков не читаем.

Но высшая забота где?
Она совсем не в знаках этих,
А в том, что на пути к беде
Мы недогадливы, как дети.
1969 

369

В тайнах мира был я неучем,
Только скреб в замке ключом
И сказать мне больше не о чем,
Да и было ли о чем?

Лишь догадками, намеками,
Не смела и не легка,
Неизведанными тропами
Шла к другим моя строка.

И не странно ли, что многие
Признаются мне сейчас,
Что стихами жить помог им я,
Подойдя к ним в трудный час.

Знать, невыносимой жаждою
Все измучены в пути,
Если нищей песней каждою
Можно в сердце к ним войти!
1970 

370

Вспомним камень драгоценный - 
Мне он кажется порой
Омертвевшей во вселенной
Человеческой душой,

Что в дожизненном пространстве,
В превращеньях без числа,
Утомясь от долгих странствий,
Не дойдя - изнемогла

И лежит окаменелой,
Лишь в сверканьи сохранив
Заглушенный, онемелый
Прежний трепет и порыв.

Хорошо, что мы с тобою
В страшной повести земли
Незастывшею, живою
Нашу душу пронесли.

Но запомним промедленья
Завлекающую глушь,
Вещий знак оцепененья - 
Смутное предупрежденье
Опоздавших к жизни душ!
1970 

371

Во ржи не видно больше маков,
Ни лебеды, ни васильков - 
Полей повсюду одинаков
Благонамеренный покров.

Усердные добились люди,
Что больше нет теперь во ржи
(И никогда уже не будет!)
На солнце рдеющей межи.

Крестьянин рад, что приумножил
Свой урожай отныне он,
Лишь я, медлительный прохожий,
И удивлен, и огорчен.

Вот так и мы все чаще губим
Цветенье лучших чувств своих:
Скучней живем, беднее любим,
Не пламенеем для других.

И, может быть, иной прохожий
Из ангельских дозорных сил
Вздохнет и пожалеет тоже,
Что ты, колосья приумножа,
Меж ними маки погасил.
1970 

372

Ты брошен в жизнь, ты меришь сроки,
Ты познаешь свои пути,
Ты даже к истине высокой
Порою можешь подойти.

Но шаг один - и слишком много,
Не одолеть уже, и ты
Опять идешь тропой пологой
Сквозь запыленные кусты.

Ну что ж, иди по ней, покуда
Твоя душа еще слаба,
Но верь, пускай еще не в чудо,
А в то, что есть к нему тропа.
1969 

373

Сколько пело, плакало, любило,
Радовалось, обжигало, жгло - 
Только где ты, вечность, схоронила
Все, что прозвенело и ушло?

Неужели просто все пропало?
Или где-то, в непонятном «где»,
Навсегда большим богатством стало,
Новой жизнью на иной звезде?

В сонме звезд она для нас не диво - 
Ведь еще не знаем мы пока,
Что бессмертье каждого порыва
Нам она сулит издалека.
1969 

374

Поменяться, что ли, с птицей
Тем, чем оба мы богаты?
Станет трудною страницей,
Я же - легким и крылатым.

Только что найду я в этом
Небывалом превращеньи?
Хорошо ли быть поэтом
С поднебесным только пеньем?

Я земле моей поручен,
Всем земным ее заботам,
Всем ее болотам, кручам,
Нетерпеньям и дремотам.

И в лазурном поднебесьи
Все земное забывая,
Легкокрылой, дальней песней
Помогу ль кому - не знаю.
1970 

375

Нет, я не верю, что дано
Нам бытия живое пламя
Как промежуточное зло
Между двумя небытиями!

Как всякий мост всегда ведет
На берег противоположный - 
Так жизнь, бегущая вперед,
Без продолженья невозможна!

Нам две догадки вручены:
Губительная и живая.
Любую мы избрать вольны,
Надеясь или отвергая.

Но если две догадки есть - 
Разгадки тоже две возможны!
Так будем же покамест здесь
В своем неверьи осторожны!
1970 

376

Нади, Любочки и Верочки!
 Дорогие имена!
В редком доме эти девочки
 Не мелькнули! Хоть одна!

Кто, учась любовной грамоте,
 С гимназических времен
Не был в Верочку без памяти
 Или в Любочку влюблен!

От Хабаровска до Винницы,
 От столицы до села
Пол-России именинницей
 В сентябре всегда была.

Но теперь у нас на родине
 Редки эти имена,
И плохой на них пародией
 Запорошена она.

Та - Нинелью, эта - Жанною
 Стали девушки подряд,
И на всей Руси (не странно ли!)
 То сказалось, говорят.

Словно жребий тот же вынула
 Вся страна, и, хмуря бровь,
Вслед за верой Русь покинули
 И надежда, и любовь.

Вот стоим перед отчизною
 Обокраденной своей...
Ах, когда, откуда сызнова
 Эти три вернутся к ней?

Не тогда ль, когда, прозревшая,
 Станет девочек опять
Теми милыми, утешными
 Именами называть!
1970  

377

На полотнах треченто,
Что в музеях хранимы,
Краски светят, как ленты
В волосах у любимой,

Словно взгляд ее ясный,
Алость губ ее спелых,
На подушках атласных
Золотистое тело.

Видно, мастер, томимый
Красотой, безотчетно
Все сиянье любимой
Перенес на полотна.
1970 

378

Я здесь узнал мельчайшие цветы,
Их называют «луговая пена».
Они в глаза не бросятся, но ты
Их, проходя, заметишь непременно.

Они цветут вперегонки с весной
И островками вкраплены густыми
В зеленые лужайки, а порой
Канавы у дорог пестреют ими.

Они так умилительно легки
И, сорванные, так поспешно вянут,
Что на букеты или на венки
Их даже дети обрывать не станут.

Своей и белизной и синевой
Они подобны той эгейской пене,
Откуда Афродита сквозь прибой
На мраморные поднялась ступени.

А если любишь средние века
И хороводы девушек в апреле - 
Сядь на траву и обожди, пока
Тебе их дорисует Боттичелли.
1969 

379

Как прельщает нас порой
Суетою праздной
Хлопотливый, звонкий строй
Жизненных соблазнов!

Долетят ли с высоты
К нам слова простые:
«Отойди от Марфы ты,
Обожди Марию!»

380

Если вера моя права - 
Дай мне правильные слова,
Чтоб о ней рассказать другим,
Чтоб она не ушла, как дым,
С отгоревшей моей душой
В тот обещанный мне покой,
Где, у вечности под ключом,
Не скажу уже ни о чем.
1970 

381

Нет, с Богом говорить я не умею!
Его обитель мне едва видна.
Ни в дверь к Нему я постучать не смею,
Ни дотянуться до Его окна.

Другое - ангел. Он в прихожей Бога
Меня принять и выслушать готов,
И мы порой беседуем немного,
Словами - я, а он - без всяких слов.

Он понимает все мои заботы,
Не сердится, пусть даже буду я неправ,
Он иногда через мою дремоту
Проходит ночью, строчку подсказав.

Но мне порой вот этот путь окольный
К живому Богу кажется грехом,
И мне тогда и совестно, и больно,
И начинаю я мечтать о том,

Что, может быть, когда-нибудь наскучат
Ему беседы эти за стеной,
И выйдет Он и скажет мне: «Не мучай
Себя! Войди! Поговори со мной!»
1969 

382

Ангелам живется тяжело
Меж людьми, что ими же хранимы.
Слишком велико земное зло
И так часто непреодолимо!

И бледнеет лик их иногда
От сознанья своего бессилья,
Опускаются у них тогда - 
Нет, конечно же не руки! - крылья.

«Можешь?» - «Да!», «А это можешь?» - «Нет...» - 
Прозвучит то радостно, то глухо.
Вслушайся в нездешний их ответ,
Вслушайся своим нездешним слухом!

И пойми: им больно отказать,
Горько им и за тебя тревожно,
И старайся их не огорчать
Просьбами о том, что невозможно!
1970 

383

На кладбище живым занятий много,
Там можно целоваться, красть цветы,
Грустить о том, что вот умрешь и ты,
Писать стихи и объясниться с Богом.

Но что там делать мертвым? Спать и спать!
Прохожего спугнуть? Неинтересно!
Кто нынче верит в призрак бестелесный?
Напрасно будешь ты костьми стучать!

Ну разве новичка втянуть в допрос:
Как было, очень иль не очень больно?
И как ушел: насильно или вольно?
Автомобиль? Аэроплан? Склероз?

Но это тоже надоело им,
И в равнодушии своем им слаще
Досуг свой проводить в дремотной чаще,
Передоверив кладбище живым.
1969 

384

Есть всегда такие вещи дома,
Что с тобой почти всю жизнь прошли:
Ложки, бритвы, ножницы, альбомы - 
Мелочи заботливой земли.

Ты сроднился с ними и, конечно,
Иногда досадою томим,
Что, когда умрешь, они беспечно
Подружатся с кем-нибудь другим.

Я решил: со мной, в моей могиле
Я велю их всех похоронить,
Чтобы так, как мне они служили,
Не смогли они другим служить.

Поступлю как предок мой когда-то,
Что, заветы древние храня,
В смертный путь свой, избежав утраты,
Брал жену с собою и коня.
1969 

385

Эту ночь перед той дуэлью - 
Кто провел ее рядом с ним,
Вместе горького выпил зелья,
Тем же ангелом не храним,

Чтоб потом уверять утешно,
Что спокоен он был и смел,
И оделся, мол, не поспешно,
И письмо написать успел?

Может, все по-иному было:
Страсти гнали его и жгли,
Мысль томила, не изменила ль
Все ж, хоть в помыслах, Натали?

Не боялся ли? Может, очень?
Пусть! Нам истина не страшна!
Ни одна из всех его строчек
Тем не будет оскорблена!

Испытующе то и дело
Мы поэтам глядим в глаза,
Но ведь важно не то, что делал - 
Важно только, о чем сказал!
1970 

386

Словно кошка своих котят,
Я стихи мои все вылизываю.
Отойду - и скорей назад,
Хлопотать начинаю сызнова.

Что-то шерстка еще бледна,
Не лоснится, как надо было бы - 
И проводишь всю ночь без сна
Над своими, над сердцу милыми.

Ну, понятно, меж ними есть
Неудачные от рождения:
Грубовата бывает шерсть,
Пятна в этаком разночтении.

Пожалеешь, конечно, их,
Много с ними и зря намаешься,
Но в ведре утопить таких
Как-то все-таки не решаешься.

Вот и бродят они кругом
И читателям в ноги тычутся.
Лучше было бы им ведром
Своевременно ограничиться!
1970 

387

Их когда-то называли «перси».
Как пришло, откуда это слово?
В нем звучат и «Персия», и «персик» - 
И разгадка будто бы готова!

Не персидских ли красавиц груди
На миниатюрах древних или
Пара персиков на плоском блюде
Нас на это слово вдохновили?

Нет, конечно, это все пустое,
В том ни капли смысла не найдется,
И филолог, прочитав такое,
Надо мной, поэтом, посмеется.

Но поэтам, как известно, можно,
Собственно, поручено им даже
Говорить другим о невозможном,
О таком, о чем никто не скажет!

Воскресить то слово не пытаюсь,
Сожалеть о нем не стану тоже,
Но когда я Пушкина читаю - 
Все-таки оно меня тревожит.

И пока его опять и снова
Перечитывать с тобою будем - 
Странное, исчезнувшее слово
Мы еще, конечно, не забудем!
1970 

388

Подмосковные вечера!
Их давно бы забыть пора!
Но лишь только о них поют - 
Предо мною они встают!
Снова крадется их луна,
Снова даль за рекой мутна,
Словно тот же гитарный плач
Долетает с окрестных дач,
Словно те же звучат слова,
Словно девушка та жива...

Полстолетья я не был там,
Не бродил по грибным местам,
Не спешил под защиту рощ
Переждать набежавший дождь,
Не глядел на речную гладь,
На волос золотую прядь...

Там, конечно, сейчас у всех
Много тех же земных утех:
Там целуются и поют
И живую подругу ждут.

Только знаю - и навсегда! -
Там не так, как в мои года,
Потому что ее там нет,
Что прижалась ко мне в ответ,
Что прильнула горячим ртом,
И все лето для нас потом
Были долгими, до утра,
Подмосковные вечера.
1970 

389

Дилижансов и пешеходов
Золотые былые годы!
О, скитальческая свобода,
Та, что лучше любой свободы!

Сладко было в полудремоте
По дороге неповторимой
Вместе с Гоголем, вместе с Гете
На рассвете подъехать к Риму!

Иль бродить, встав поутру рано,
По тропинке едва заметной...
Холмы Умбрии и Тосканы
Прижимались к тебе за это!

Как свободно тогда дышалось,
Как особенно птицы пели,
Как полуденная усталость
Мягкой ленью струилась в теле!

Как бывали вкусны в таверне
Хлеб, яичница и маслины!
И вино было редко скверным,
А хозяйская дочь - невинной.

Правда, грабили по дорогам
И колеса ломались быстро,
Но и времени было много,
И не каждый смертелен выстрел!

Путник знал, что под вечер будет
Кровля, ужин и шепот женский,
А наутро его разбудит
Звонкий благовест деревенский.

...Нас былое всегда тревожит,
Милой тенью бредет за нами,
Но догнать нас - оно не может,
Разве только вот так: стихами!
1969 

390

Пушкинская «музы?ка»,
Блоковское «плеча?» - 
Нынче немного дико
Эти слова звучат!

Прежде, в сердцебиеньи
Тех нараставших дней,
Жесткое ударенье
Было прочней, верней.

Лишь о «музы?ке» боя
Можно ведь говорить,
Если, «Полтаву» строя,
Пушкиным хочешь быть!

Лишь с «полковой музы?кой»
Ларинский звонкий бал
Провинциальным ликом
Весь как живой предстал!

После была на смену
«Музыка» нам дана,
Нежная перемена!
Но навсегда ль она?

Может быть, в обновленье
Всяческой старины,
Новые ударенья
Наши сменить должны?

Надо поторопиться
Ею дышать, пока,
Щерясь, не превратится
«Му?зыка» в «музыка?»!
1970 

391

Рыбак привык щадить природу,
Он, рыбку сняв с крючка, всегда
Ее обратно кинет в воду,
Когда мелка и молода.

Вот если б точно, неустанно
И с нами поступали так
И выловленных слишком рано
Обратно в жизнь кидал Рыбак!

И мы опять дружили б с нею,
И вновь была б она сладка,
И лишь губа, и все слабее,
Еще болела б от крючка.
1970 

392

Мы сумерничать разучились, мы
Мгновений милых более не знаем
На грани полусвета, полутьмы,
Когда мы, ламп еще не зажигая,
Молчали иль обменивались лишь
Неторопливым и хорошим словом.
Теперь не то, теперь включить спешишь
Свет электрический, всегда готовый.
Выхватывая изо всех углов
Подробности земного прозябанья,
Он груб и зол, с ним не до тихих слов,
Не до простого, легкого молчанья.
И надо не сидеть уже, а встать,
Согнав отраду подступавшей лени...

Так обокрали мы себя опять
На несколько прекраснейших мгновений!
1969 

393

Что ж ты не стареешь вместе с телом,
Беспокойная моя душа,
По тебе отпущенным пределам
Странствуешь, волнуясь и спеша?

Отдохнула б лучше в мягком кресле
Рядом с телом дремлющим своим,
У окна с ним постояла б вместе,
О погоде поболтала с ним.

Мол, меня, как и тебя, продуло
Этой жизни жестким сквозняком,
Вот я тоже шею обернула
Шерстяным, как у тебя, платком.

Будет так и телу не досадно,
Да и ты уймешься, может быть,
Чтобы рядом с ним, тепло и ладно,
Дней своих довесочек дожить.
1969 

394

Мною правят все еще заботы,
Поиски, надежды и грехи,
Все еще желаю я чего-то,
Жду, мечтаю и пишу стихи.

А зачем? Ведь я уже нездешний,
Я почти на дальнем берегу
И привычки давние, как вещи
Старые, напрасно берегу.

Трудно жить без них, таких знакомых,
На последней кромке на земле!
Кажется, что все еще я дома,
Не на отходящем корабле.

Он куда-то в дальние просторы
Держит путь, не знаю лишь куда,
Но кругом еще привычный говор,
Палуба, перила и вода.

И живешь еще, как полагалось
До сих пор и жить и медлить тут,
Забывая, что всего осталось
Несколько недель, часов, минут...
1969 

395

Вспомни! Вспомни! Я была когда-то
Музой надоедливой твоей,
Глупенькой сперва и пустоватой,
Но отца и матери нужней.

Вскоре стала я взрослей и строже,
Научила плакать и мечтать,
Научила, ночь твою тревожа,
Женщину с разлукой рифмовать.

А потом совсем иначе стало:
Я тебя отсюда увела
В те края, где я сама бывала,
Но куда не всех с собой брала.

Я тебя не зельем там поила,
А всего лишь воздухом иным,
И с тех пор заговорил ты, милый,
Ясным, чистым голосом твоим.

А теперь расплачиваться надо
За прогулку звездную твою.
Отпущу тебя не дальше сада,
Молча сяду рядом на скамью.

И чтоб смерть была тебе наградой,
Той, которой для тебя прошу,
Я платок твой самым легким ядом - 
Ядом примиренья - надушу.
1969 

396

Казалось, не о чем просить.
То - было, а тому - не быть,
То - навсегда неповторимо,
А то - не так необходимо...
Но все же вижу, что одна
Молитва мне еще нужна:
О том, чтоб воздух хоть немножко
В тот день уже весенним был
И свежий ельник по дорожкам
Вел к самой свежей из могил.
Чтоб было пусто, нелюдимо,
Предельной тишиной хранимо
И предвечерний луч скользил
По шубке женщины любимой.
1969 

397

Довольно? Ну что ж: довольно!
Такое не навсегда ведь!
Но мне нестерпимо больно
Тебя без меня оставить!

Тебя, для которой будет
Весь мир темнотой завешен,
Которой не то что люди - 
И ангелы не утешат.

Но все же открой им двери!
Ведь будет меж них, быть может,
Тот лучший, в кого я верил,
А этот - тебе поможет!
1969 

398

Ни целовать тебя не смею,
Ни поглядеть тебе в лицо - 
Ты стала для меня камеей,
Что вправлена в мое кольцо.

Ты вечно в профиль, вечно мимо
Глядишь, и никогда в упор.
Ты в камне от меня хранима,
А с камнем кто вступает в спор!

Гляжу на непокорный локон,
На очертанье строгих губ,
И будешь ты всегда упреком
За тех, кого не берегут.
1969 

399

Как научился и чему я
У женщин, что меня любили?
Сперва, конечно, поцелуям - 
Они всего понятней были.

Затем, пожалуй, недоверью
И осторожности в придачу,
Нетерпеливей стал теперь я
И восприимчивей к удачам.

Лишь одному никак, признаться,
Не смог у них я научиться:
Легко любить, легко прощаться,
Легко забыть, легко забыться...
1970 

400

Все между нами прощено,
Все понято, и, может статься,
Осталось нам всего одно:
Совсем и навсегда расстаться.

Не потому, что ложь иль зло
Разъединяют наши руки,
А просто время подошло
Для неминуемой разлуки.

Прощай! Не затемни тоской
Прозрачных дней своих осенних!
Ну разве перед сном порой
Встань у кровати на колени

И, к встрече с тем, что был любим,
Себя ничем не приневолив,
Окликни лишь меня, не боле,
Далеким именем моим!
1970 

401

Да, я с тобой еще побуду,
Уйдя отсюда. Кем и в чем?
О нет, не ангелом, не чудом,
Не стражем за твоим плечом!

И не одними лишь стихами,
Хоть навсегда с тобой они,
А всем, что подружилось с нами
За прожитые вместе дни:

Лесной тропинкой, той, которой,
Целуясь, мы брели с тобой,
Опущенною в полдень шторой,
Озерной гладью голубой,

Уютным, на двоих, диваном,
Фонтаном, что взметнул струю,
Упругой желтизной тюльпанов
И легким стуком в дверь твою.

И если что-нибудь такое
Ты встретишь на своем пути - 
Поймешь: я все еще с тобою,
Я медлю от тебя уйти!
1970 

402

Женщину нельзя любить без скидки
На характер, ум иль красоту,
Женщина всегда не без ошибки,
Лишь не сразу замечаешь ту.

Вот и ты, не все в тебе как надо,
Как сперва мечтал, конечно, я,
Ты порой упреком иль досадой,
Как крапивой, обожжешь меня!

Ты порой... - но это все напрасно
И размолвка будет недолга!
Ты не без ошибок, это ясно,
Только как ты все же дорога!
1969 

403

Есть в комнате, что покидаешь, в той,
Где лучшая подруга целовала,
Уже какой-то горестный покой,
Какой-то долгой бедности начало.

Ну разве может быть повторено
Подобное еще раз? Неужели
В ней будут снова розы и вино
И двое, что друг друга так хотели?

Конечно, больше этому не быть,
И то дано ей было слишком много,
И ей осталось только сторожить
Неповторимость своего чертога.
1969 

404

Были мы когда-то молодыми,
Кровь цвела легко и горячо,
Близостью придуманное имя,
Задыхаясь, жгло твое плечо.

Где оно, как солнце золотое,
Свежее, как вешняя трава?
Где оно, твое, ничье другое?
Где мои сгоревшие слова?

Миновало что всего чудесней,
Что всего свежей и горячей,
И со мной осталась только песня,
Только песня о твоем плече!
1969 

405

Когда осенние года
Позолотят твои утраты - 
Как станешь, милая, тогда
Ты ослепительно богата!

Как просияет все, что ты
Не берегла и не ценила,
Как все угасшие черты
И оживут, и станут милы!

Легко отыщут поезда
Все убежавшие вокзалы,
И засверкают города,
Дождем встречавшие, бывало.

А может быть, и я таким
Желанным в памяти предстану,
Что всем обидам вопреки
Опять, опять любимым стану!
1969 

406

В той комнате, где мы, одни,
С тобой бывали,
Всегда на столике в те дни
Цветы стояли.

Живые, свежие цветы
Начала лета.
Однажды к ним нагнулась ты,
Полураздета.

Скользнув, к ногам твоим легло
Колечком платье.
Ты не спешила, как назло,
В мои объятья.

И поцелуем между плеч,
Твоим любимым,
Я не сумел тебя отвлечь
От встречи с ними!

Где мутный омут глаз твоих,
Что был сначала?
Как в тех цветах, все ясным в них,
Все чистым стало.

...За шторой вечер угасал,
И, молча стоя,
Я понял: я тебя не знал,
Тебя не стою.
1969 

407

Как много ласковых имен
Придумано любившими!
Без них все люди всех времен
Такими были б нищими!

Порой в них, правда, привкус есть
Наивности и сладости...
Лишь двое могут произнесть
Их с нежностью и радостью.

И нет им дела до других,
Что на пути им встретятся - 
Ведь те слова для них одних
И ворожат, и светятся!
1969 

408

Затхлый запах разочарованья
(Мокрой тряпки, пыли, нафталина...) - 
Как прокрался ты в мое сознанье
Так упрямо, так неодолимо?

Как тебя впустил я, как позволил
Мной отныне завладеть украдкой?
Я ведь так всегда берег и холил
Все моей любви и швы и складки!

Каждую обиду я утюжил,
Каждой ссоры выводил я пятна,
Все ошибки сдунул - почему же
Проступило все теперь обратно?

И прекраснейшая ткань вселенной,
Ткань моей любви бессмертной - тоже
Оказалась преходящей, тленной,
На другие все такой похожей!
1970 

409. В Писчебумажном магазине

Простая синяя тетрадь...
Что будет дальше с ней?
Чем суждено ей быть и стать
В руках чужих людей?

О, если б было ей дано
Сберечь свои листы
Иль в крайнем случае одно:
Меж них сушить цветы!

Но вряд ли это будет так,
Верней другой удел:
Принять в себя ничтожный знак
Людских докучных дел!

Служить наперсницей невзгод
Влюбленного юнца
Иль в чей-то лавочный расход
Включиться до конца.

Арифметических задач
Штук сто перерешить,
Чужих удач и неудач
Остывший след хранить.

А может быть (и хуже нет!),
Какой-нибудь пиит
Ее, томясь, на много лет
Стихами оскорбит...

А потому сейчас, скорей
Куплю одну тетрадь!
Не буду прикасаться к ней,
Все под ключом держать,
Чтоб хоть одной из них, хоть ей
Несчастья избежать!
1969  

410

Не услышать кукушки летом - 
Нехорошая то примета!
Кто земную мою дорогу
Без нее мне продлит немного?
Кто мне скажет, напутав малость,
Сколько мне еще жить осталось,
Сколько песен еще сложу я,
Сколько раз тебя поцелую?
1970 

411

Есть в женщине чудесное влеченье
К певучим и рифмованным строкам.
Не потому ль она в награду нам
Сама похожа на стихотворенье?

Она нам дарит ямб сердцебиенья
В часы, что я огласке не предам,
И те цезуры, что по временам
Она вплетает в стопы наслажденья.

Как хорошо ее рифмует грудь,
И плечи, и глаза! И не забудь,
Что может даже стать она поэмой!

С прологом, с эпилогом, словом всем,
Что нужно для классических поэм,
Но... с самой неожиданною темой!
1969 

412

Станет в сердце мертво и голо,
И во тьму своих вечеров
Ты одно унесешь: мой голос,
Мертвый голос моих стихов.

Будет он навсегда с тобою,
Как незримый ночной прибой,
Как безликая речь прибоя
Будет он навсегда с тобой.

Он тебя и баюкать будет,
И тревожить тебя в черед.
Не умолкнет и не убудет,
Только вместе с тобой замрет.
1969 

Теплый вечер

Моей жене

413

Ты скажешь: нет? Но то одно,
Что ты чего-то ждешь и ищешь - 
Не доказательство ль оно,
Что может что-то быть дано,
Пускай как милостыня нищим?

Ведь там не просишь, где ничем
Никто помочь тебе не в силах!
Ты перед камнем будешь нем
И ты не станешь - о, зачем!
Просить о жизни у могилы!

И если шепчешь ты слова
И замираешь от волненья - 
То, значит, есть она, жива
Связь неземного естества
С земным своим отображеньем!
1973 

414. Вера

Настолько все противоречит ей,
Что рассуждать о ней не стоит даже!
Как сможешь объяснить ее точней,
Как выразишь ее и чем докажешь?

И все-таки она в тебе жива,
Как некое непонятое чудо,
Как сквозь асфальт проросшая трава - 
Из ничего, неведомо откуда.

Владей же ею молча, не назвав,
Поняв, что не о всем поведать можно,
Но почему-то чувствуя, что прав
Недоказуемо и непреложно.
1972 

415

Мы потеряли музыку косы,
Вздох паровоза, благовест копыта,
Застенчивость девической косы,
Уют свечи, податливость корыта.

Быть может, мы когда-нибудь вздохнем
И с грустью вспомним о колосьях в поле,
О розах, скрипках, рифмах - обо всем,
Чего тогда не будет тоже боле?

Все это будет тем заменено,
О чем сегодня и гадать не стоит!
Где та вершина, где такое дно,
Что наше нетерпенье успокоит?
1972 

416

Быть может, счастье быть любимым
Лишь слабый отголосок тех
Далеких и неповторимых,
Еще дожизненных утех,
Когда на узкой кромке рая,
На том последнем рубеже
Мы были счастливы, не зная,
Что мы обречены уже,
Что наше ясное блаженство
Переродится навсегда
В такое вот несовершенство
Сомнений, боли и стыда.
1971 

417

Ветка вздрогнула: улетела
Птица, та, что на ней сидела.
Легче воздуха птичье тельце!
Где же ветке узнать пришельца,
Не увидев и не услышав?
Чует только, что это - свыше,
Из пространств, что над нею где-то
Дышат, веют теплом и светом,
Что и редко и на мгновенье
Шлют свое ей прикосновенье,
Оставляя в ее незнаньи
Удивленье и ожиданье.
1973 

418. Просьба

Научи меня умереть!
Научи меня в смерть глядеть,
Как в оконное то стекло,
За которым еще светло,
За которым река и лес,
Никаких, никаких чудес - 
Просто листья, стволы, вода
И тропинка. Бог весть куда.
1972 

419

Мой Ангел! Если «там» прозреть нам не дано - 
Зачем об этом мне ты не сказал давно,
Чтоб я сердца людей надеждой не тревожил
И просто, без стихов мой век ненужный прожил?
Ты знаешь, как всегда я вслушиваюсь в тишь
И вглядываюсь в мрак - и все-таки молчишь!
О, неужели я совсем напрасно трачу
Всю жизнь мою (всю жизнь!) на эту неудачу?
Но, может быть, твое молчанье - это знак,
Что о нездешнем «здесь» не рассказать никак,
Что мы лицом к лицу с непостижимой бездной,
Что вопрошать ее и слушать - бесполезно,
И от меня ты так замкнулся весь
Не потому, что нет, а потому, что есть!
1974 

420

Мы стоим перед загадкой:
Что свершится с нами «там»?
Горько будет или сладко
После нашей смерти нам?

Может, попросту не будет
После смерти ничего
И напрасно снится людям
Неземное торжество!

Только верно ли гадаем
И печалимся притом?
Разве гусеница знает,
Что очнется мотыльком?

Но, преградам непокорна,
Сквозь безмолвие и тьму
Пробивается упорно
К совершенству своему.
1973 

421

Если в пятом часу утра,
Когда спать всем давно пора,
Свет в чужом окне пробивается -
Значит, там не то, что у всех,
Значит, слезы там или смех,
Иль страдают иль наслаждаются.

Скажешь только: что мне до них,
До объятий и бед чужих!
И уйдешь своею дорогою
Неприкаянным недотрогою.

А ведь, может быть, суждено
И тебе такое окно,
Да к тому же (ведь все случается!)
То как раз, за которым маются.
1973 

422

В смерти страшен переход
В неизвестность.
Как понять нам наперед
Эту местность?

Как туда перешагнуть,
Все нарушив?
Как туда нащупать путь
Не по суше?

Может, там и речка есть?
Ну, наверно,
Не такая же, как здесь,
Но примерно?

Может, шелест есть и дрожь
Рощи вешней?
Не такой, как здесь, но все ж
Вроде здешней?

Приспособлюсь к тем местам
(И к немилым!),
Лишь бы что-то было там,
Что-то было б!

А иначе, коль того 
Не случится,
Лучше с этим Ничего
Примириться!

И оставив навсегда
Все догадки - 
Просто броситься туда 
Без оглядки.

Словно ночью в черный пруд
С мыслью жалкой:
Может, все-таки живут 
Там русалки?
1974 

423

На определенной высоте
Все кругом безоблачно и ясно.
Кто летал на самолете, те
Знают эту истину прекрасно.

Вероятно, есть и у души
Чистые, лазурные просторы.
Только, как ни бейся, ни спеши,
Не найдешь их ни легко, ни скоро.

И душа, теряясь в облаках,
Перед высотою неподкупной
Знает лишь сомнения и страх
И решает: это недоступно!

Знаешь что: не бойся отлететь,
Не пугайся головокруженья!
Умереть... Что значит: умереть?
Может быть: найти, узнать, узреть,
Высоты почуять приближенье?
1972 

424

О многом мы не просим. Мы
Привыкли к нищете.
Мы жжем костры среди зимы,
Огарки - в темноте.

И в час, когда и мы уйдем
Неслышно на покой - 
Мы только жердочки найдем
Над страшной пустотой.

Татьянинские! Пусть в беде
Нам некому помочь!
Ни ангелов, ни медведей!
Мороз. Сугробы. Ночь.

Пусть не отважусь я никак
По жердочкам таким
Уйти сквозь пустоту и мрак
Не к мертвым, а к живым,

Но эти жердочки собой
И мне подарят весть,
Что путь на берег, на другой,
Непостижим, но есть!
1974 

425

Их у нас на полях не стало,
И с других, чужих берегов
Станут нас приглашать, пожалуй,
На цветение васильков!

Что ж: прельстись любезной рекламой,
Путешествие соверши!
Любоваться сможешь часами
Васильковой полоской ржи!

Только будут ли встречи эти
Так нужны и желанны нам?
Ведь все меньше людей на свете,
Что скучают по василькам!

А недавно еще их рвали,
Чтобы ржи не помять, тайком
И Василия называли
Наши девушки Васильком!

По меже, по цветущей, летом
Не пройти уже никогда!
То, чему повторенья нету,
Ни по облику, ни по цвету,
Потеряли мы навсегда!
1974 

426

Когда они вконец восхищены,
У немцев есть нежданное сравненье
(И все поэты знать о нем должны!):
«Скажи, ну разве не стихотворенье?»

Так величают шляпку и вино,
Жаркое и цветок. Сравненье это
Меня, поэта, радует давно
Своим признаньем ценности поэта.

Когда забудут о моих стихах
И на немецком кладбище, под ивой,
Лежать я буду - у меня в ногах
Цветок, быть может, расцветет красивый.

И девушка, с возлюбленным вдвоем
По кладбищу гуляя в воскресенье,
Почтит его на языке своем:
«Скажи, ну разве не стихотворенье?»
1972 

427

Конечно, мы в плену земли,
Но все же, словно в утешенье,
Давайте строить корабли - 
Сперва для кораблекрушенья!

А после будет нам дано,
Быть может, радостное право
Преодолеть простор и дно,
Упрямый шквал и риф лукавый.

А если мы не доплывем - 
Узнаем за свою дорогу
То, для чего мы здесь живем:
Порыв, надежду и тревогу!
1971 

428

Вдохновение! Недаром
Народилось это слово!
В нем оно нездешним даром
Утвердить себя готово,
Объяснить: ведь это кто-то,
Не отсюда, а оттуда,
Как подарок, как заботу
В нас вдохнул живое чудо:
Человеческие песни
Озаряющее слово,
Что осталось бы безвестным
Без вмешательства такого!
1974 

429

О, только бы «оттуда»
Не заглянуть «сюда»!
Да не свершится чуда
Такого никогда!

Пусть лучше не узнаю
(Хотя к тому готов!),
Что больше не читает 
Никто моих стихов.

Что, мненье изменивши,
Помалкивает вслед
Всегда меня хваливший 
Литературовед.

Что кто-то, с музой очень
Поверхностно знаком,
Все только прозу строчит
Моим карандашом.

Что сад давно срубили,
А нынче дом снесли,
Где мы с тобою жили
И счастье сберегли.

И даже ты, дотоле
Слезам теряя счет,
По мне не плачешь боле
Все ночи напролет.

О, нет, напрасно зренье
Мне будет «там» дано!
Что, кроме огорченья, 
Мне принесет оно!
1974 

430

Хотел бы я (и верится:
Когда-нибудь смогу!)
Стать апельсинным деревцем
На южном берегу.

И пусть один-единственный
Вспоенный мною плод
Дорогою таинственной
В Россию попадет.

Там на бумажку-денежку,
Новинкой прельщена,
В простом платочке девушка
Купить его должна.

Как весело он чистится,
Как спел и сладок он!
Но вот и вечер близится,
А с ним - девичий сон.

И снится ночью девице
Заморская страна,
Где с апельсинным деревцем
Знакомится она.

И любо ей, что теплится
Лампадкой каждый плод,
Что деревце с ней шепчется
И песенку поет:

«Узнай, моя любимая,
Как больно мне подчас,
Что даль неодолимая
Разъединяет нас!

И как горжусь и радуюсь,
Что мной вспоенный стих
Нечаянной усладою 
Коснулся губ твоих!»
1973 

431

Человеческими словами
Разве нам рассказать о том,
Что когда-то свершилось с нами
И свершиться должно потом?

Несказанная тайна эта,
Весь ее семикрылый взлет
Иногда лишь в строках поэта
Смутным отзвуком оживет.

Но не всякий поверить сможет
Обещаньям его глухим.
Скажут: это догадки все же,
Это, собственно, лишь стихи!

Редко-редко к желанной вести
Кто-то жадно душой прильнет.
Для него - одного на двести! - 
О нездешнем поэт поет!

432

Есть свечи: не загораются
И сразу их не зажечь.
Такое порой случается
С иными из наших встреч.

На спичке дрожит и крадется
Настойчивый огонек,
Но что-то никак не ладится
И пальцы, глядишь, обжег.

Зато не вдвойне ль мы счастливы
(С последнею в коробке!),
Когда огонек опасливо
Проснется на фитильке!
1974 

433

Вот снова с богослуженья
Непрощенным домой шагаю.
Для чего мне Твое прощенье,
Если сам себе не прощаю?

Злых поступков моих десятки
Я упрямо ношу с собою.
С ними я не играю в прятки,
Оправданьями - не укрою.

Пусть любил я светло и честно - 
Все же боль причинял любимым,
И прощен ли я - неизвестно.
Может, рана неисцелима?

Может статься, за рану эту
Отомстили не мне, другому,
И гуляет та месть по свету,
Приумножась, от дома к дому.

И когда меня что-то ранит - 
Странно это, но мне отрадно!
Мне мерещится: грех мой ранний
Возвращается мне обратно!

Лишь когда и со мной свершится
Все, чем я оскорбил другого - 
Я прощенья смогу добиться
Окончательного, земного.
1974 

434

У нас есть выраженье «на дворе»,
Когда мы рассуждаем о погоде.
Мол: «на дворе тепло» иль: «на дворе
Прохладно что-то» - так и в этом роде.

И если мой пример предельно прост - 
Есть у меня сложнее на примете.
Вот, скажем, задал Пастернак вопрос:
Какое на дворе тысячелетье?

Однако к делу. Верно, с давних пор
У нас сложилось это выраженье.
Ведь на Руси свой заповедный двор
Всегда имело каждое строенье.

Была конюшня там, курятник был,
Там пес скулил, скрипел колодец дряхлый,
Белье висело, рыжий кот бродил
И пирогом по воскресеньям пахло.

Домашний двор! Какая в нем была
Уютная, услужливая прелесть!
А если там еще сирень цвела!
А если там еще и птицам пелось! 

И не спеша, не одеваясь, лишь
Шагнув за дверь, возможно людям было
Понять погоду: капает ли с крыш,
Прояснило иль снова заснежило?

Теперь? Теперь, с дворами распростясь,
Мы все ж их поминаем мимоходом,
Когда невольно их приводим в связь
С плохою иль хорошею погодой.

Пожалуй, мы надолго сохраним
Вот этот образ в нашей русской речи.
Мы за столетья так сроднились с ним!
И пусть он, нашей верностью храним,
И дальше логике противоречит!
1973 

435

Горький миндаль цветет
Так же свежо, как сладкий.
Горек ли будет плод,
Сладок ли - вот загадка!

Так и любовь в цвету
Тайной всегда овита:
Можно ль предвидеть ту
Горечь, что в ней сокрыта?

Вспомни, когда глотнешь
Первого огорченья,
Вспомни тогда, что все ж
Было сперва цветенье!
1972 

436

Из двенадцати роз букета
Почему-то не расцвела
И завяла одна, вот эта,
А такой же, как все, была.

Знаешь: надо ее оставить,
Чтоб еще о ней потужить,
Чтоб напомнила, что нельзя ведь
Так, как хочешь, цвести и жить.

Может, где, еще незаметней,
Смерть к кому-нибудь подошла?
Может, где, семнадцатилетней,
Нынче девушка умерла?
1973 

437

Хорошо, наверно, писать
Было Пушкину «Сон Татьяны»!
Фантазировать, подбирать
Персонажей, таких нежданных!

Ну кого бы на помощь ей
Отрядить из лесных соседей?
Нет, не лешего, не чертей
И не Бабу-Ягу... - медведя!

И явился любезный зверь,
Нам на радость, себе во славу,
И залег навсегда теперь
Он в онегинскую оправу.

Ну а жердочки гиблых две,
Над потоком склеены льдиной - 
Не сломать их ничьей ноге,
Не сгубить никакой пучине!

А ночной в шалаше кутеж
Сатанинской проворной своры
И в руке Онегина - нож!
Быть несчастью здесь! Быть! И скоро!

Оплывала быстрей свеча
В эту ночь тишины и бденья - 
Так была та ночь горяча
Жадным пушкинским вдохновеньем!
1974 

438

Да, ты уйдешь, но ты оставишь
Все то, что подарила ты,
Как пианист дыханье клавиш
Средь наступившей немоты.

И будет петь в воспоминаньи
Тот смутный, мнилось мне, мотив,
Что лишь теперь, среди молчанья,
Стал подлинно красноречив.
1971 

439

Помнишь: встречу наших двух дорог
Я от перекрестка уберег,
И для нас они слились в одну.
У дорог не надо быть в плену!
Их порою можно одолеть,
Надо только очень захотеть,
Не остановиться, не свернуть - 
И дорога превратится в путь!
1972 

440. «Ты!»

Как цветок - из сброшенного платья,
Из подарка первой наготы,
Из прикосновенья, из объятья - 
Расцветает радостное «ты!»

Нет другого языка на свете,
Чтобы так и нежен был и строг:
Говорят на нем с тобою дети,
Говорит на нем с тобою Бог.

Радуйся, что стал теперь возможен
Светлый Праздник на пути твоем,
Что любимая отныне тоже
Будет говорить с тобой на нем!
1971 

441

Я оборачивался без конца
Чтоб унести с собою - и навеки! - 
Черты венецианского дворца,
Мозаику Равенны, Ponte Vecchio...

Не удивляйся, друг, когда порой
С тебя подолгу не спускаю взгляда!
Я унести хочу тебя с собой!
Ведь вот и нам расстаться тоже надо!
1974 

442

Все обогнало цель свою,
Все процвело и облетело,
Но жадно в памяти храню
Твое прижавшееся тело.

От губ и до колен оно
Запечатлелось в жаркой глине
Воспоминанья моего
И никогда в нем не остынет.

Оно все ближе, все точней,
Хранимо от других настолько,
Что слепок близости твоей
Одна разбить ты можешь только.
1971 

443

Твоя душа твоим владеет телом:
Она ко мне его навстречу шлет,
Приказывает быть нагим и смелым
И все грехи прощает наперед.

И если в теле вижу перемену
(Все меньше ласк, порыва и тепла) - 
То знаю я: твоей души измена
Уже ко мне вплотную подошла.

Как день за днем скудеющий источник
Являет спад своих глубинных вод - 
Так наше тело, ветреный сообщник,
Своей души все тайны выдает!
1972 

444

Уже быстрей смеркалось,
Уже, то здесь, то там,
Березка раздевалась
И зябла по ночам.

Уже опенок стая
Теснилась на пеньке,
Уже была до мая
Купальня на замке.

А дома, где терпенью
Учил осенний лад,
Брусничного варенья
Струился аромат.

Но странно: почему-то,
Хоть он и был мне мил,
Российского уюта
Тогда я не ценил.

Из всех моих наследий
Чужие взяв года,
Италией я бредил
Мучительно тогда.

Так повелось, признаться,
У нас, у россиян:
Издалека влюбляться
В черты латинских стран!

И мне приснилось, будто
В другом столетьи мы.
Кругом синеют смутно
Тосканские холмы.

Вхожу, подругой встречен,
В мой флорентийский дом,
Где ласточки щебечут
Под крышей за окном.

Где, гордое обличье 
Сменив на сарафан,
Взобралась Беатриче
С ногами на диван.

И пусть из кватроченто,
Но раз оно во сне - 
По-русски без акцента
Стихи читает мне.
1974 

445

Когда приходит день осенний,
Приходит с ним и мысль тогда:
До первой бы дожить сирени,
До первого б дожить дрозда!

Глядишь - и дожил! Но ревниво
Опять томят тебя мечты,
И первым яблоком иль сливой
Полакомиться хочешь ты.

Полакомился! Вновь осенний
Приходит день, и вновь тогда:
До первой бы дожить сирени,
До первого б дожить дрозда!
1971 

446

В дни юности я над романами
Нередко плакал и в кино,
И рад, хотя и жил обманами,
Что это было мне дано.

Я так и не сумел исправиться,
Мне и теперь еще порой
Без дрожи в голосе не справиться
С иной онегинской строфой.

И хорошо, что не растрачено
Доверье тех далеких дней,
Что не совсем еще утрачена
Наивность юности моей!
1972 

447

Я знаю смех твой, слезы тоже,
И, странно, мне милей они,
Хоть ты тогда не так пригожа
И ранней осени сродни.

Они нежданны, непривычны
И потому так хороши,
Что в них беспомощность обычно
Насторожившейся души.

Ничем не скрыта, не хранима,
Она встает передо мной,
Тем благодарнее любимой
И тем отчетливей родной.
1973 

448

Когда седеют васильки
И осыпаются пионы - 
Еще как будто далеки
Осенней скудости законы!

Цветы другие будут цвесть
И тоже будут совершенны,
Но в каждом умираньи - весть
О равнодушии вселенной.

Не так ли и в любви твоей,
Еще не облетевшей, даже
Не поседевшей - есть и в ней
Предвестье будущей пропажи.
1974 

449

Подари себя любимой
Не в обертке золотой,
Лентой с бантиком хранимой
И с цветком на ленте той!

Пусть она узнает точно,
Что? не так в твоей судьбе,
Что? неладно, что? непрочно,
Что? неправильно в тебе!

Пусть сперва стучаться будет
К ней не радость, а беда!
Если все-таки полюбит - 
Не разлюбит никогда!
1971 

450

По улицам и переулкам
Счастливой юности моей
Хожу все чаще на прогулки,
И с каждым днем они длинней.

Они всегда меня приводят
К моим любимейшим местам
И то прекрасное находят,
Что второпях оставил там.

Порою просто мелочь, просто
Какой-то цоколь и карниз,
Иль овцы на холмах Аосты,
А с Villa d'Este кипарис.

И акведук в полях Кампаньи,
Ступенька пармского дворца - 
Вдруг оживут в воспоминаньи 
Яснее милого лица!
1974 

451

Когда твои глаза сияли
И руки обвивали шею - 
С тобою мы не распознали,
Что в нашей кроется затее.

Была ли это лишь забава,
Порыв случайного влеченья,
Иль мы уже имели право
На долгое прикосновенье?

Не все ль равно, чем встреча эта
Обоих нас заворожила,
Когда вся жизнь своим ответом
Нам это право присудила!
1974 

452

Есть радости, что не вернутся боле:
Флоренция, влюбленность, юность, ты...
Они еще томят, еще неволят,
Но все бледнее милые черты.

О, только бы мне с ними не расстаться,
О, только бы еще хоть иногда
С тобою мне на Арно повстречаться,
Иль нет: у царскосельского пруда!

А почему не взять мне все с собою,
Не сохранить и «там»? Ведь все равно
Оно живет и дышит лишь со мною
И без меня здесь ни к чему оно!
1971 

453

Листок, что с ним дружил все лето,
Покинув только в сентябре,
Оставил светлую замету
На ярко-красной кожуре.

То, что сначала было тенью,
Теперь сиянием на ней!
Пускай игра воображенья,
Но это яблоко - вкусней!

А почему б и нет? Быть может,
Смягчила бережная тень
Все, чем томит и чем тревожит
Тяжелый, знойный летний день?

И стал душистей отчего-то
Листком убереженный плод!
Ведь вот и нас порой забота
Для лучшей доли бережет.
1972 

454

Если только девушка допустит
Первое к себе прикосновенье - 
Что реке, приговоренной к устью,
Нет ей ни возврата, ни спасенья.

Побежит все легче, все смелее
К дальнему, неведомому морю,
Ни себя, ни встречных не жалея,
Расточая радости и горе.

Чтобы после, медленной, усталой,
Добрести до тихого залива,
Из всего, что так ее прельщало,
Сохранив одну лишь ветку ивы.

Ту, что ей на память подарило
Деревце когда-то, под которым
Жизнь ее впервые напоила
Поцелуем влажным и нескорым.
1971 

455

Живите, государи мои русские, в ладу со своей старой сказкой. Горе тому, у кого ее не будет под старость!
Леско

Кто в детстве не был в царстве сказок,
Тот до своих последних дней
Благоразумием наказан,
И в мире нет его скучней.

Глоток таинственного зелья,
Что был нам подлит в молоко,
Хранит от скуки и безделья,
И с ним нам дышится легко.

И если в жизни невидимкой
Ты не таился никогда
И наугад лесной тропинкой
Не брел неведомо куда,

А по ночам о небывалом,
О невозможном не мечтал - 
То это значит: слишком мало
Ты в детстве сказок услыхал!
1971 

456

Мы сохраняем в памяти былых
Друзей, подруг, а иногда знакомых,
Такими всех, какими знали их:
Непоседевших, стройных, невесомых.

И вот к тебе через полсотни лет,
Жестокой не поддавшись перемене,
Вернется вдруг Мариинский Балет
С Карсавиной на окрыленной сцене.

Иль девушка, что много лет назад
Так радостно близка была с тобою,
Повторит тот же помутневший взгляд
И так же мягко губы приоткроет.

Как важно кем-то для кого-то быть,
Стать в чьей-то жизни гостем, не прохожим!
Ты можешь этим образ свой продлить,
Пусть незаметно для себя, но все же!
1974 

457

Придется, видно, стать поэтом
Для лозунгов и для реклам!
Ведь ритм и рифма только в этом
И торжествуют! Только там!

А в тех стихах, что для печати,
Я находил уже не раз
От этих чистых двух понятий
Неубедительный отказ.

Но вряд ли верный наш читатель
Прельстится этой новизной,
Для Русской Музы столь некстати,
Столь оскорбительно чужой!

Пути к бессмысленной потере
Так приблизительно легки,
Но все же верю, крепко верю
В бессмертье девственной строки!
1971 

458

Досадно мне, когда поэт снабжает
Свои стихи цепочкой точных дат:
Мол, начал в январе, закончил в мае,
В таком-то городе, деревне, крае,
Такого-то числа.
       Скажи, собрат,
Ужель ты так гордыней изувечен,
Что должен возвестить вселенной всей
О дне и месте неудачной встречи
С многоречивой музою своей?
Побольше скромности! Поменьше спеси!
И помни, что не годы, а века
Твои стихи неторопливо взвесят
И что еще не Пушкин ты пока!
1974 

459

Еще не все иссякли ассонансы,
Не всем мазкам уже подведен счет,
И если не симфонии - романсы
Еще напишет кто-то и споет.

И все-таки оно на то похоже,
Что все искусство мира в этот час,
Прощаясь с нами, топчется в прихожей
И постепенно покидает нас.

Возможны ль вновь высокие удачи:
Разящий жест, крылатый взлет плаща,
Те строки, над которыми заплачем,
Те звуки, что услышим трепеща?

Иль нам осталось только бормотанье,
Косноязычье боли и стыда,
И золотой подарок мирозданья
Истрачен нами весь и навсегда?
1971 

460

Луна опять пасется, бродит
Овечкой около земли,
И все почти как прежде, вроде
Того, что не уберегли.

И от живого дерзновенья,
От окрыленного прыжка
У нас остались лишь каменья
Да пыль - и это все пока.

Конечно, будем вновь и снова
Тревожить лунный твердозем
И много разного другого
К себе оттуда привезем.

Но будет так же озаренно
И так же царственно она
Светить поэтам и влюбленным,
Невинна и обнажена.

И это самым главным будет
Из наших всех надлунных прав,
Тем, чем всегда пленялись люди,
На ней еще не побывав.
1972 

461. Поэт зарубежья

Он живет не в России - это
Неизбывный его удел,
Но он русским живет поэтом
И другим бы - не захотел.

Пусть доходят всего лишь строчки
До запретной его страны - 
Эти порванные листочки
И желанны там и нужны.

Их заучивают с опаской,
Переписывают тайком.
Их берут, как ребенок сказку,
В свой, замученный явью, дом.

Пусть сжигают в печи казенной
Неугодливые стихи,
Пусть свирепо и неуклонно
Обличаются их «грехи» - 

Перебродит, перетомится,
Отстрадает моя страна
И обугленную страницу
Прочитает тогда сполна!
1973 

462

Сегодня совсем спокойный
Пригожий осенний день,
И листья легко и стройно
Слетают в сырую тень.

Нет, сравнивать я не буду
(То делали, и не раз),
Что с листьями схожи люди
В их смертный, последний час.

Но так бы хотелось все же,
Для близких и для чужих,
Чтоб час этот был пригожим,
Спокойным, на тот похожим,
Что в первых строках моих.
1971 

463. Себе

Не пиши последних строк
Предпоследним вечером!
Ведь уже на все, что мог,
Здесь тобой отвечено!

Брось вопросы задавать - 
Обо всем ведь спрошено!
Можно ль там цветок сорвать,
Где кругом все скошено?

Просто тропкою иди,
Чужеземной, узкою,
Что, быть может, впереди
Все ж сольется с русскою.
1971 

464

Может, жизнь меня не накажет,
Пощадит, хоть уже пора?
Может, осенью, поздней даже,
Будут теплые вечера?

Может, прежнею теплотою
Будет снова мой сад вспоен
И поднимется надо мною
В свежих листьях мой старый клен?

Может, будет дано склониться
Над нежданной уже строкой
И смогу дописать страницу
Не озябшей еще рукой?
1974 

Последнее

Как всегда - моей жене

465

Пусть иной из поэтов
Что затворник живет,
В одиночестве этом
О себе лишь поет.

Никогда одиночкой
Не останется он,
В ком-то, строчка за строчкой,
Он всегда отражен.

Вот и бродят по свету,
От души до души,
Из копилки поэта
Золотые гроши.

И поэту известно,
Что он чей-то двойник,
Что он в ком-то безвестном
Повторенным возник.

И награда поэту
За творимое им
В том, что где-нибудь это
Пригодится другим.
1975 

466

Нагрянет все и навсегда
Решающая переделка - 
Пошли мне, Господи, тогда
Посимпатичнее сиделку.

Нет, мне, конечно, не нужна
Красавица! К чему? Но все же
Нельзя ли, чтоб была она
И постройней, и помоложе!

Вот если б русской! Чтобы ей
Не обернулось криптограммой
То, что в одну из злых ночей
В бреду наговорю стихами.

Не так уж важно, может быть,
Когда, Онегину подобна,
Она хорея отличить
От ямба будет неспособна.

Зато, когда наедине
Останусь я с самим собою,
Она глаза закроет мне
Своею русскою рукою - 

Как будто родина со мною
Прощается в чужой стране!
1975 

467

На детском крестике моем
«Спаси и сохрани» стояло,
И вот судьба моя во всем
Такую просьбу оправдала.

Конечно, эта же мольба
На многих крестиках таилась,
Но много ль тех, кому судьба
Такую же явила милость?

Я не решаюсь утверждать,
Что промысел в ней виден Божий,
Но почему опять, опять
На то бывает так похоже!

Я заблудиться не хочу
В моих земных недоуменьях
И просто верою плачу
За смутное предположенье.
1975 

468

С каждым изменением названия
Что-то милое идет на слом.
Город Пушкин у меня в сознании
Царским не становится Селом.

Петроград с его тяжелой тризною
Петербургу нашему не брат,
И уже совсем зловещим призраком
Нынешний маячит Ленинград.

А за ним пришло на память множество
Оскверненных сел и городов - 
Жалкое словесное убожество,
Повторенье омертвелых слов.

Вновь и вновь шагами молча мерю я
Кладбище погубленных имен.
Что же: примириться мне с потерею
Или мертвый будет воскрешен?

Может быть, в часовне, за околицей,
Где-нибудь в олонецкой глуши,
Сам Господь наш за Россию молится,
За спасение ее души!
1976 

469. Молчанье 

Помолчать мне что-то захотелось
На моем любимом старом пне,
Где порою так легко мне пелось,
А сегодня - не поется мне.

Помолчать? Но в тайне кто не знает,
Что молчанье тоже говорит,
Что оно карает и прощает,
Позволяет, терпит и сулит.

Пусть в молчаньи дремлет послушанье,
Но обида тоже в нем жива.
Вероятно,  где-то на молчанье
Пишут музыку, как на слова.

Может статься, что уже когда-то,
Кто-то мне незримым другом стал:
На мое молчание сонату
(Неплохую даже) написал.

И не здесь, а там, куда я свыше,
Вероятно, доступ получу,
На концертной, меж других, афише
Я ее название прочту.

И, войдя в обещанное зданье
На свидание с самим собой,
Я услышу там мое молчанье,
Самый сокровенный опус мой.
1976 

470

Мы постоянно здесь живем
В каком-то трудном разночтеньи:
То с тайным спутником вдвоем,
То в пустоте, в уединеньи.

Мы здесь с нездешним наравне,
Здесь вперемежку прах и чудо.
Вот даже этот вздох во сне:
Ведь он и здешний и оттуда!
1976 

471

Когда бы не могли собою
Владеть сады, луга, леса - 
К нам доносились бы весною
Взволнованные голоса.

Не может быть, чтоб в полдень мая,
Когда к цветку прильнет пчела,
Не трепеща, не воздыхая,
Твоя черешня зачала.

Он нам не слышен, затаенный,
Завороженный этот стон,
И только женщине влюбленной,
Быть может, смутно внятен он.
1976 

472

Не Вечный Город под подушкой
Для сна сегодня сберегу,
А маленькую деревушку
На генуэзском берегу.

Туда взобраться мне придется
По руслу старого ручья,
И неожиданно найдется
Все то, что там оставил я.

Головоломка коридоров,
Ступенек, арок приведет
Туда, где старая сеньора
Все ту же комнату сдает.

Где та же самая мадонна
С прозрачной бледностью лица
Теперь все так же умиленно
Глядит на нового жильца.

Откуда из оконной ниши
Совсем по-прежнему видны
Обрывок неба, выступ крыши,
Сверканье вспененной волны.

И мнится: если бы отсюда
Я никогда не уезжал - 
Причастником того же чуда
Неизменяемости стал.

Остался бы навеки юным,
Все ту же девушку любил,
Перебирал все те же струны
И тех же голубей кормил.

Все сохранилось бы как было,
И даже - кто подумать мог! - 
Не потускнели бы чернила
Тогдашних юношеских строк.
1976 

473

Я вспомнил, нет, не «чудное мгновенье»,
Хотя, конечно, было и оно,
А наше терпеливое сближенье,
Слиянье двух, еще чужих, в одно.

Да, наша дружба нам далась не даром!
Сперва нам повозиться с ней пришлось,
Она не раз бывала под ударом
И строилась сначала на авось.

Припомним, как ее мы пеленали,
Баюкали, учили говорить,
Как бережно ее мы приучали
Правдивой, честной и разумной быть.

И выросла она пригожей, стройной,
И вот уже не мы ее - она
Нас учит нынче шепотом спокойным
Всю горечь жизни, всю допить до дна.

Счет времени уже ведем часами,
И жаль, что в неизбежности земной
Ей умереть придется вместе с нами
Такой еще и свежей и живой.
1976 

474

Ты пришла ко мне сегодня,
Но пришла во сне.
Я проснулся. Старой сводней
Дремлет ночь в окне.

Я зову, я жду ответа!
Объясни же мне,
Почему пришла ко мне ты
Именно во сне?

Ты живешь неподалеку,
Пять минут пути,
Ты могла бы ненароком
Наяву зайти!

Я ответ твой все больнее
В сердце берегу.
Ты сказала: «Лишь во сне я
Прежней быть могу!»

Прежней будешь лишь со спящим?
Все понятно мне!
Приходи ко мне почаще,
Но всегда во сне!
1975 

475

Нас судьба с тобой уберегла
От одной мучительной науки,
Той, что никому не помогла - 
От ползучей, медлящей разлуки.

Будто бы и ладно и под стать,
Словно все пригоже и в порядке,
Но уже с подругою играть
Начинаешь понемногу в прятки.

А затем заметишь как-нибудь,
Что тебе уже ненужным стало
Ни в глаза , как прежде, заглянуть,
Ни к губам прижаться, как бывало.

Нет в улыбке прежнего тепла,
С каждым днем все глуше, все тускнее
Пеплом покрывается зола,
И ладоней не согреешь ею.

Вот еще раз вздрогнул и погас
Уголек уступки и терпенья...

Хорошо, что миновало нас
Это хладное самосожженье!
1976 

476. AUFFORDERUNG ZUM GLUCK

Вот опять стоишь ты на подножке
Поезда, что медлит отойти.
Разберись же хоть сейчас немножко
В остановках на твоем пути!

Сколько было лишних и напрасных,
Но ведь сколько было и таких,
Что могли бы даже стать прекрасны,
Если б лучше ты вгляделась в них.

Подожди, помедли хоть минуту!
Главное, в глаза мои взгляни,
В те, куда все чаще почему-то
Ты заглядывала в эти дни!

Спрыгни же с подножки посмелее!
Хорошо бы - прямо мне на грудь!
И пускай твой поезд все быстрее
Без тебя летит куда-нибудь.
1976  

477

Ты глазами предупредила,
Что к тебе прикоснуться можно,
Что решилась ты, уступила
И не нужно быть осторожным.

Чудо первого поцелуя
Не вернется уже, конечно,
И теперь я тебя целую
Хоть и радостно, но беспечно.

И в беспечности той, в привычке,
Что-то милое есть, такое,
Словно входишь ты без отмычки
В крепко запертые покои.

Где навстречу тебе, нескоро,
Не солгав ни рукой, ни взглядом,
Поднимается та, с которой
Торговаться уже не надо.

Ни настойчивым быть, ни смелым
И без жадности, без смятенья
Подарить и душе и телу
Благодатное повторенье.
1975 

478

Те очень нежные слова,
Что ты когда-то мне сказала,
Не все, а иногда едва
Скупая память удержала.

Их было много. Столько есть
На площади Святого Марка
Ленивых горлиц, и не счесть
Участниц этого подарка.

Вот так же не пересчитать
И не запомнить без ошибки
То, что успела ты сказать
Сквозь смех, сквозь слезы, сквозь улыбки.

И все-таки порой еще
Меня твой голос догоняет,
Венецианской на плечо
Внезапно горлицей взлетает.

И слышу снова, что едва
Еще возможным мне казалось,
Те очень нежные слова,
Что ты когда-то мне сказала.
1976 

479

Тот берег был не пляжем модным,
Но трудной долей рыбака,
А потому и несвободным
От чешуи и сорняка.

Там билось подлинное сердце,
Но жизнь была бедным-бедна,
Венки из чеснока и перца - 
Все, чем украсилась она.

Вдоль стен, на лавках, так же сухи,
Как эти самые венки,
Сидели черные старухи,
А чуть поодаль - старики,
Поджарые, с серьгою в ухе,
Кто без ноги, кто без руки.

Там словно всё и все дремали
И просыпались лишь тогда,
Когда обратно приплывали
С уловом ветхие суда.

Тогда толпились и бранились,
И было много суеты,
И за поживой торопились
Со всей окрестности коты.

Потом опять все шумы гасли,
И лишь порою кое-где
В оливковом шипели масле
Сардинки на сковороде.
1976 

480

Ты не забудешь никогда
Того, что было,
Того, как радостно тогда
Меня любила!

Пускай придет в свой должный срок,
Сменяя лето,
Сухой осенний холодок,
Прощальный этот - 

Ты лучшее в своей судьбе
Не позабудешь,
Ты задремавшее в тебе
Порой разбудишь.

И зная, что и даль ясна
И путь нестрашен,
Захочешь ты вернуться на
Цитеру нашу.

Ты ступишь на ее песок
Уже не робко,
Легко отыщешь между строк
В былое тропку.

И платье сбросив на бегу,
Уже нагая,
Очнешься там, где берегу
И жду тебя я.

Где жив еще и посейчас
Наш летний вечер,
Где я тебя, как в первый раз,
Губами встречу.
1976 

481

Я всегда ее крестил,
Разлучаясь с нею,
Чтоб Господь ее хранил
Той же и моею.

Может быть, и без того
Так же получилось
И с любимой ничего
Ровно не случилось.

Но в кресте прощальном том
Есть такое что-то,
Что двоих хранит вдвоем:
Нежность и забота.

Вот и тянет, и притом
Так неудержимо,
Осенить своим крестом
Путь своей любимой.
1976 

482

Не знаю, почему сегодня,
Еще в рассветном полусне,
Как будто волею Господней
Немного легче стало мне.

Иль это попросту пилюли
Да снисходительная ночь
Мои сомненья обманули,
Сумев мне все-таки помочь?

Я две возможности, гадая,
Кладу на чашечки весов.
Что перевесит - я не знаю,
За правду все принять готов.

И пусть поддамся я неверью,
Уже не сердцу, а уму - 
Я все же сохраню доверье
К прикосновенью Твоему.
1976 

483. Scherzo

Проходящие поезда!
Все торопитесь вы! Куда?
Может, именно в те края,
Где когда-то бывал и я
И куда мне сегодня страсть
Как хотелось бы вновь попасть!

Проходящие поезда!
Я за вами слежу всегда
И завидую вам давно!
Вот бы мухою к вам в окно
Мне на станции залететь,
А на утро уже поспеть
(Музой Странствий и тут храним)
Во Флоренцию, Парму, Рим.
Я бы знал, что мне делать там:
Погулял бы по куполам,
Кампанильям, паркету зал,
По музеям бы полетал,
Где рафаэлевский мазок
Я на память слизнуть бы мог.

С мушкой там заведу роман,
С той, чей предок, ретив и рьян,
По преданью так осмелел,
Что Джоконде на губки сел
(С той поры у ней, говорят,
Та улыбка и этот взгляд).

Ну, конечно, и там вот-вот
Мой нехитрый конец придет,
Но умру я не так, как тут,
В нашем городе, мухи мрут.
Пусть прихлопнутым быть и мне,
Но на мраморном на столе,
А мой прах сдунет ветер в сад,
В иглы пиний и треск цикад!
Или в жаркий базарный день
На лотке заберусь я в тень
Меж лимонов, гранат, олив
И навеки усну, счастлив,
Под звучащий со всех сторон
Колокольный немолчный звон.
1975 

484

Я все готов простить сполна,
Без очной ставки, без дознанья,
И ни одна твоя вина
Не омрачит воспоминанья.

Но есть предел, и сквозь него
К тебе пробиться я не в силах:
Я не смогу простить того,
Что ты мне, ты - не все простила.
1976 

485

О том, что я уже дошел,
Что вот и там тебя целую,
Что мне там даже хорошо - 
Сказать оттуда не смогу я.

Вот почему уже сейчас
За то, что верю в это чудо,
Разрешено мне в первый раз
Тебе сказать о том отсюда.
1976 

486

Под лодкой, килем вверх лежащей,
Я тоже килем вверх лежу
И в развлеченьи подходящем
Свое там время провожу.

В песке копаюсь и оттуда
Я извлекаю наугад
Не драгоценности, не чудо,
Но все же некоторый клад:

Флакончик с яркой этикеткой,
Колечко с мелкой бирюзой,
Полуистертую монетку
С какой-то надписью чужой.

Вот камешек в забавных пятнах,
Ракушка с острым завитком
И крабик тот, что так занятно
Передвигается бочком.

Все это мелочи, конечно!
Бродя по берегу не раз,
Я наступал на них беспечно,
А вот увидел лишь сейчас.

Явившись словно из могилы
На этой отмели пустой,
Они мне сразу стали милы
Своей наивной простотой.

Не так ли вот у нас с тобою!
Всю опознать тебя готов,
Я целый мир в тебе открою
Каких-то милых пустяков.

Да, пустяков! Но ими все же
Ты станешь мне еще родней,
Еще немного приумножишь
Богатство близости твоей.
1976 

487

Будем, Женщина, откровенны!
Расскажи-ка мне о себе.
О своей такой сокровенной,
Потаенной такой судьбе.

Ты пришла из глубокой дали,
Из угасших пространств и лет,
Где тогда тобой торговали,
Продавая за горсть монет.

Где тебя опалило пламя
Инквизиторского костра,
Целомудрия пояс ранил,
Ранил с вечера до утра.

Ты за это под нежной маской
Затаила в душе вражду,
И недаром всегда с опаской
На свиданье с тобой иду.

Ведь с мужчиною в поединке,
Пусть не зная того сама,
За невольничьи мстишь ты рынки,
За гаремы и терема.

Но давнишний твой облик снова
Возникает еще порой!
Вот рабыней, на все готовой,
На ковре ты передо мной.

Неужели забыть могла ты,
Что за тело твое когда-то,
Где-то, кажется, три дуката,
Сторговавшись, я заплатил,
На костер твой дрова тащил
И в мошну мою ключ твой прятал!
1976 

488

Я никогда не забываю
Твоей единственной цены,
Но расплачусь ли я - не знаю!
Поэты, видишь ли, бедны!

Я золота в стихотворенья
Свои никак не умещу,
А медяками посвященья
Тебя обидеть не хочу.

Вот так и будешь постоянно
Без ясных фраз и четких слов
Бродить негромкой, безымянной
Меж строчками моих стихов.
1975 

489

Сколько тайн у любимой,
Начиная с былого,
Сокровенных, таимых,
О которых ни слова.

Жизнь еще приумножит
Тайны старые эти,
Есть другие, быть может,
У нее на примете.

Тайна дремлет до срока,
Не наступит он сразу,
Самой страшной, жестокой
Ты еще не наказан.

Только знай - это будет,
И наверное даже,
Если, смотришь, разлюбит
И об этом - не скажет.
1976 

490

Не знаю, согласиться захотите ли,
Но верю я (а может быть и ты?),
Что подмечают ангелы-хранители
Не только просьбы, но и все мечты.

Стараются предостеречь заранее,
Когда для нас таится в них беда,
А если в них не скрыто злодеяние - 
То даже исполняют иногда.

Иначе б я не побывал в Италии,
Любимых женщин не поцеловал,
Сюда, на волю, выбрался едва ли я,
А значит, и стихов бы не писал.

За все, за все благодарю Создателя,
Но, вероятно, более всего
За то, что терпит на земле мечтателя,
Порою даже балует его.
1975 

491

Я молюсь Ему стихами,
Мне мерещится давно,
Что общенье между нами
Тем прочней закреплено,

Что порой одной строкою
Вся молитва решена
И летит тогда стрелою
Ко Всевышнему она.

Что Он делать будет с нею - 
Я не знаю. Может быть,
С ангелом мою затею
Он захочет обсудить?

И велит ему, пожалуй,
Осторожно мне внушить,
Что такой молитвы мало,
Чтоб просимого достичь.

Чтоб от гордости лечился,
Не всегда считал, что прав,
И молиться научился
Без лирических приправ.
1976 

Cтихотворения, не включавшиеся в сборники

492. Первая любовь

Есть в жизни каждого одна
Неистребимая страница,
И ей, мучительно верна,
Душа не устает молиться.

На золотой заре любви
Она записана навеки.
Она, тая лучи свои,
Все озаряет в человеке.

Пройдут года. Мы перечтем
Книгохранилища любовей,
Но в этом пиршестве земном
Для нас ничто не будет внове.

И станет ясно, что давно
Прошло прекраснейшее мимо,
И что для каждого оно,
Как жизнь сама, неповторимо!
5 января 1945 Ebensee 

493. Исповедь

Ты в жизнь меня послал. И я прошел ее.
Всю, из конца в конец, по тропам и дорогам.
На странствие меня благословив мое,
Ты многое мне дал - я возвращу не много.

Я принесу тебе в сухой моей горсти
Лишь уголек любви да пепел вдохновенья.
К ногам Твоим упав, скажу тебе: прости!
Не осуди меня! Вот все мое уменье!

Я грешен пред Тобой, что не сумел, не смог
Всю жизнь мою зажечь Твоим чудесным даром…
Но что бы сделал я, скажи, с таким пожаром,
Коль этим я уже ладонь свою обжег!?
июнь 1945 

494. Сомнение

Отзвенели радости - лучший дар земли:
Бег крылатой младости в золотой пыли,
Песенного бдения жертвенный восторг,
Двух сердец в томлении сладострастный торг…
Все прошло! Остались мне в роковой тиши
Лишь налет усталости - седина души
Да покой мучительный, да в ночи пустой
Опытности мстительной мертвенный отстой.
И глубокой жалости грудь моя полна…
Вот для этой малости жизнь была дана!?
Для нее отпущена песнь душе моей!?
Для нее распущена пряжа вешних дней!?
И невольно медлю я на моем пути…
В дверь мою последнюю я боюсь войти…
Может быть, узнается горестная весть,
Что и там кончается все совсем, как здесь!
август 1945 

495

В плену снегов поля лежат,
 В плену холодных снов…
Но смотришь - за ночь вырос ряд
 Кротовых чердачков!

Они, как холмики, легли
 В неведомой стране - 
Немного трепетной земли
 На мертвой пелене.

И люди мимо них пройдут - 
 Пройдут и не поймут,
Что подвиг воли явлен тут,
 Незримой жизни труд.

Не так ли моего труда
 Незримая страда
Для всех, теперь и навсегда,
 В конце концов чужда!

Скупая россыпь моих слов,
 Неверный мой двойник, - 
Вот все, что хоть немного их
 Займет, и то на миг…

А то, как я в глухой ночи
 Не медлил и не ждал,
Крошил покой и мозг точил,
 Гранит души кусал,

Как больно было путь пробить
 К себе же самому - 
Об этом, сердце, говорить
 Не стоит никому!
Январь 1946 

496

Не вся душа заключена
Вот в эти строфы, эти строки!
Они, как волны ото дна,
От тайников ее далеки!

В них мимолетное живет,
В них не ответы, лишь вопросы -
Короткий всплеск дробимых вод,
Глубинных таинств отголосок.

А там, где мрак и тишина,
Там дремлют редкостные клады,
Там навсегда погребена
Немая мощь моей армады.

Лишь иногда ночной прибой
В своем скитаньи нелюдимом
Швырнет на камни золотой - 
Дукат другой казны незримой.

В ладони, завистью томим,
Иной их взвесит со злорадством…
Но разве можно счесть по ним
Мое несметное богатство?!
Январь 1946  

497

Благословенна простота
В прикосновеньи, взгляде, слове,
И новая, как вечно внове
Узор прибоя, вязь листа.

Но что мне делать, если мне
Созвездий полыхает пламя
И ангел жгучими словами
Со мною говорит во сне?

Как уловить в земной кристалл
Сверканье истины нездешней,
Как заточить в земные песни
Небесной мудрости хорал?

И я кидаю в мусор слов
Неназываемые клады
И говорю не то, что надо,
И вовсе замолчать готов…

Прости меня! Я виноват
Моим бессвязным бормотаньем
(Невыполненным обещаньем!)
Перед тобой, мой нищий брат!

Ты просишь хлеба и воды,
А я дарю тебе сапфиры,
Алмазы, перлы - сгусток мира,
Мои ненужные труды!

И ты проходишь, оскорблен
Моим бессмысленным богатством,
И обличаешь со злорадством
Его косноязычный звон!

Так рядом мы живем, враги,
Которые могли быть - братья,
И одиночества проклятьем
Заклеймлены мои шаги.

Но в горестной моей судьбе
Утешься все-таки сознаньем,
Что мне, в моем великом званьи,
Порой больнее, чем тебе!
1946 

498. Муза

Для иных она была вакханкой,
Для других - наложницей в бреду,
А один - больною обезьянкой,
Злясь, водил ее на поводу.

И свиданья наши вспоминая,
Все, что ты взяла и что дала, - 
Я решить хотел бы, кем, родная,
Для меня ты все-таки была…

Только не богиней! Слишком просто
Рядом мы играли и росли,
Слишком дружно на лужайке пестрой
Солнечную юность провели!

И не обезьянкой, потому что
Никогда я по чужим дворам
Не ходил, и буду нищим лучше, 
Но твоей гримаски не продам!

И когда я напоследок все же
Для тебя название найду,
То была ты - яблонькой пригожей
В незатейливом моем саду!
Ты весной в мое окно глядела,
Пчел поила, кружево плела,
На мои тетради ворох целый
Лепестков душистых намела.

А потом надолго задержала
Тайной вязи дремлющую нить,
Чтобы осенью моей усталой,
Сладкое под кожицею алой,
Яблочко мне в руку уронить.

И теперь, когда, ноябрь встречая,
От тебя я ничего не жду, - 
Я тебя в рогожу спеленаю,
Землю заступом перекопаю,
Обниму покрепче - и уйду.

И, прощаясь навсегда с тобою,
Лишь одно желанье затаю:
Чтоб с другим ты будущей весною
Повторила с той же чистотою - 
Но еще щедрее! - жизнь свою.
Ноябрь 1946   Surrberg

499. Симон - Петр

Он - крепкий старичок. Сухая седина
Ласкает голову и освежает щеки.
Морщинистого лба прекрасна крутизна,
И летней звездочкой сияет взор глубокий.

Пусть Иоанновой в нем нету красоты
И Павел, может быть, его проникновенней,
Но сколько в нем зато душевной простоты,
Как много радости в прямом его служеньи.

Он часто спрашивал. Он даже изменил
(Во всех Евангельях немного он обижен!).
Но верно потому он нам сугубо мил,
Среди двенадцати - других родней и ближе.

Его не одолеть, как ангельскую рать!
В десятый - спасшийся и в сотый раз - гонимый,
Упрямый, как стрела, вот он уже опять
В общинах Греции и катакомбах Рима!

А если смерть придет - нет отдыха и в ней,
И на земле сполна свершив свой путь чудесный,
Уже хлопочет он со связкою ключей
У врат затворенных Обители Небесной.

Пастух Его овец, рачительный ключарь,
Он с нами навсегда, неистребим и вечен,
И пахнет от него сегодня, как и встарь,
Умытой сединой и шерстию овечьей.
1947 

500. Незнанье

Славно, что знаешь о мире ты, человек,
Но радостней то, что не знаешь!
Еп. Иоанн (Шаховской)

Плывут миры, плетя и расплетая,
Расчисленный и предрешенный ход,
И в каждом жизнь, от края и до края,
Звенит и плещет, зреет и цветет.

И в каждом - ритм одной и той же воли,
К единой цели точная стезя,
Единый смысл, которым каждый болен,
Но разгадать который нам нельзя…

Что знаем мы? Как мухи по картине,
Мы ползаем по трещинам земли,
Следя мазки, сверяя точность линий,
Ткань полотна исследуя в пыли.

А что на ней Сикстинная Мадонна
В двойном сияньи света и тепла,
Явила лик свой просветленный
И перед ним Христа приподняла,

Что некий луч, немеркнущее пламя,
Вокруг него на все предметы лег,
Что Он живет, что Он навеки с нами,
Навеки в нас - нам это невдомек!

Так будем же по крайней мере честны
И в горестном бессилии своем
Не оскорбим премудрости небесной
И «опыт» свой - незнаньем назовем!

Незнаньем! Тем, что радостнее знанья,
Затем, что в нем, уму наперерез,
Неистребимых истин обещанье,
Предчувствие восторгов и чудес!

Засохшей краскою и тканью плотной
Слепому только вещий мир грозит.
На расстоянии, а не вблизи,
Учись читать высокие полотна!
Сентябрь 1947 г. 

501. Дома

Вот и все! А ты просил о многом!
Молний ты хотел, а не лампад!
Только видишь: дальняя дорога
Привела тебя опять назад!

Возвратила старое наследство,
То, о чем не думалось никак:
В спаленке утраченного детства -
Тишину, киот и полумрак.

Вот теперь уже совсем ты дома,
И опять, как прежде, как в былом,
Своему угоднику седому
Можешь ты молиться перед сном.

И из-за сиреневой лампадки,
Огонек пронесший сквозь года,
Улыбнется он тебе украдкой
И тебя услышит, как тогда!
Ноябрь 1947 

502. Игла

Жизнь-игла острием своим
Прошивает вечности шелк,
И за каждым стежком, что зрим,
Есть невидимый нам стежок.

Тонкой нити не оборвать -
Так туга она и крепка.
Погляди: вот она опять
На мгновенье в твоих руках.

Осторожно иглу держи,
Позаботься, чтоб узкий шов
Не петлял бы и не кружил,
А прямою дорожкой шел.

Чтобы он не подался вкось
И от вечности не отстал.
И терпи. И иглу не брось,
Даже - если совсем устал.

Потому что, когда дошьешь
(И у вечности есть конец!),
Только с нитью в руке войдешь
В золотой, как звезда, дворец.

В тот, где ангелы смертных ждут,
Смертных, шьющих свой путь земной,
В тот, куда только те войдут, 
Что умели владеть иглой.
май 1949 

503. У бездны

Забыты чистейшей нежности
Дышавшие мятой сны,
В холодной земной безбрежности
Бредем мы, обречены.

Той мерою не отмерится,
Какою отмерил ты,
А если тебе не верится -
Нет знака из темноты.

Прошел, что был дан в подарок нам,
Младенческий век земли,
Когда тебя боги за руку
К своим алтарям вели,

Когда над тобою реяли
И знаменья, и слова,
И плоть Свою Галилеянин
Нам радостно раздавал.

Ты должен читать пророчества
Отныне в самом себе.
Великое одиночество 
Дается твоей судьбе.

Ведут серафимы строгие
Наш мир в пустоту и мрак,
И только совсем немногие
У бездны замедлят шаг.
1949 

504. На чердаке

Вот живу я на чердаке
Безобразно большого мира.
Звезды теплятся в потолке…
Замечательная квартира!

Подо мною гудит-звенит
Пьяно-праздничное веселье:
После драк, убийств и обид
Там справляется новоселье.

Только мне там нет ничего - 
Ни пристанища, ни обеда:
Не зарезал я никого, 
Не украл, не растлил, не предал.

Я ведь только бродил и пел,
Рвал колосья и верил в Бога;
Выше молний и ниже стрел
Пролегала моя дорога.

От того, что весь мир дышал,
Я испытывал лишь удушье…
Могут выселить с чердака
За подобное равнодушье!

Вот и нынче - в рассветной мгле
Замыкаются звенья круга:
Томик Пушкина на столе,
На постели - моя подруга.

Я прислушивался всю ночь
К голосам и шагам, и крикам…
Разве может мне кто помочь
В этом омуте многоликом!?

Что такое? Скребется мышь?
Или люди пришли за мною?
И за счастье свое дрожишь,
За простое свое, земное…

505

Есть роковая дрожь. Не тела, а души,
Неизъяснимое и страшное мгновенье!
В обычном шуме дня или в ночной тиши
Оно приходит вдруг - и нету исцеленья.

Ты обречен. Ты мертв. Еще ты будешь петь,
Любить и трепетать, но это все пустое.
Вчера ты был один, теперь вас стало двое.
Ты человек и труп. Ты жизнь еще и смерть.

506. Может быть…

Не сосчитать, не взвесить, не измерить,
Пропавшее не отыскать звено…
И счастлив тот, кто может просто верить,
Не мудрствуя лукаво и темно.

Дана простая заповедь Господня:
Любить других, как самого себя.
И, может быть, кратчайший путь сегодня - 
Прожить свой век, не зная, но любя.

И, может быть, придет к Последней Двери
Тот, кто любил, куда быстрей, чем тот,
Кто сосчитал, и взвесил, и измерил,
Но сохранил в душе покой и лед.

Не торопись! Быть может, просто надо,
Не выбирая дальнего пути,
Открыть калитку своего же сада,
Чтоб до всего дойти и все найти.

507

Еще страдать мы не умеем,
Боимся есть земную соль,
И, получив в подарок боль,
Не знаем, что нам делать с нею.

В сосуде скрытого вина
Боимся мы изведать сладость,
И разрушительная радость
Нам соблазнительна одна.

А созидающих обид
И благотворных испытаний,
Не доверяя им, заране
Наш ум испуганный бежит.

А между тем, как много сот
Таит гудящий гневом улей,
И тучи молнии метнули
С каких прозрачнейших высот!

Не укрывайся же от бури,
Не бойся пасеки своей
И через них себе пробей
Дорогу к меду и лазури!

508

Работай только на вечность -
Над камнем и над стихом.
Заманчивая беспечность
Всегда отомстит потом!

И пусть твоя вечность станет,
Как молния, коротка:
Рассыпется в прах твой камень,
Истлеет твоя строка…

Но что хорошо построишь,
И миг проживет, как век.
Довольно, что до него лишь
Дотронулся человек.

Твой камень ему был домом,
Причастьем - твоя строка.
Не зная того, ведом он
Тобою издалека.

И в вечность возьмет с собою
Для новых и слов и дел
Тот дом, что ты здесь построил,
И песню, что здесь пропел.
1950 

509. Истина

Валялось тело. Уже не дыша.
Скорчившись беспомощно и убого.
Тело было трупом. А его душа
На своей звезде говорила с Богом.

Враги вытирали окровавленные ножи,
Друзья, закрывая лицо, рыдали.
А того, что убитый не мертв, а жив - 
Ни те, ни другие не понимали.

И это хорошо. Нам смерть нужна,
Как нужна зерну, чтобы стать злаком.
И скорбь нужна, - как дождь для зерна.
И если бы человек это только знал - 
Никто бы не убивал и никто не плакал.

510. Перед осенью

Геннадию Панину

Усталостью первой уже тяжелеет природа:
Цветы догорают, тускнеет и никнет трава,
Умолкшие реки несут равнодушные воды,
И тронута пеплом остывших небес синева.

Но не был напрасен торжественный путь к умиранью:
Колосья сухие о хлебе тугом шелестят,
На ветке поблекшей плоды наливаются тканью,
И, кроясь загаром, вино бережет виноград.

…И нас уже тоже сковала земная усталость…
Беднее становятся мысли, скупее - дела…
И вот уже сердце томит безнадежная жалость
К единственной жизни, что так ни к чему отцвела.

О, если бы стать виноградником, рощею, нивой,
И к осени горькой, к зиме равнодушной придти
Тяжелою гроздью, зерном, ароматною сливой,
Кому-то глоток подарить и ломоть принести!

Но нет! Нам одни лишь овраги, холмы, перелески, -
Задворки забвенья, где молча наш путь изнемог…
А небо скудеет, и ветер, холодный и резкий,
Нас жесткой метлою с чужих выметает дорог. 

511

Нет, конечно, это не пророчество,
Это лишь подслушанная весть,
Та, что боль земного одиночества
Помогает легче перенесть.

Ангелы ко мне не наклонялися
И созвездия меня не жгли.
Как и всем, мне зори улыбалися,
Пели ветры и поля цвели.

Но из этой каждодневной малости,
Этой скудной милостыни я
Сделал песню - пригорошню радости -
Песню о бессмертьи бытия.

Хорошо в моей вечерней комнате.
Всем, когда открою дверь мою,
И, быть может, обо мне вы вспомните
В мною вам подсказанном краю.

512

Тяжело, конечно, здесь и горько,
Ничего не удержать в руке…
И одно освобождает только - 
Холодящий иней на виске.
Вот уйду и звездному глаголу
Научусь (в который раз!) опять,
Чтобы все, что было здесь тяжелым,
Самым легким именем назвать.

513

Тот день? Он мне давно не нужен.
Он просто стал каким-то днем,
Затерянным средь многих дюжин,
И скучно вспоминать о нем.

А между тем, в какой-то связи
С вмешательством недобрых сил,
Подобно медленной заразе
Он все другие иссушил.

Я это чувствую, когда я,
И неохотно, и с трудом,
Бессонной ночью вспоминаю
Тот город, улицу и дом.

Там совершилось преступленье:
Тот легкий и веселый грех,
В котором только искаженье
Нездешних, неземных утех.

И с той поры в любой улыбке,
В любом прикосновенье губ
Мертвящий привкус той ошибки
Я не заметить не могу.
1956 

514

Я с давних пор в моих мечтах
Желанье это сохранил:
Чтоб на моих похоронах
Хотя б один ребенок был.

Чтоб он глядел по сторонам,
Обрядом строгим не смущен.
И то, что огорченье нам,
Как некий праздник принял он.

И этим бы, один из всех,
В прощание со мной принес
Улыбку, радость - даже смех! -
И никаких ненужных слез.
1956 

515. Стихи о Петербурге

1

Среди всего, чего не надо
Перечислять (не перечтешь!),
Был оснеженным Летним Садом
Наш Город Северный хорош.

Там, за оградою ажурной,
Легка, по-девичьи стройна,
Встречала мраморная урна,
…Стоит ли и сейчас она?

А сад? Его сожгли, конечно.
В те безысходные года,
А от ограды (мнилось - вечной!)
Наверно, нету и следа.

И все же, все же верить надо
В освобождающую ложь:
В то, что давно сожженным садом,
Давно разрушенной оградой
И урной, той, что не найдешь,
По-прежнему и всем в усладу
Наш Город Северный хорош.

516

Три часа на ближней церкви пробило.
Ночь, конечно, комната, кровать.
Почему я никогда не пробовал
В ночь такую ангела позвать?

Но позвать не плача и не сетуя,
Не томясь, как до сих пор я звал
(Может быть, он именно поэтому
Никогда мне и не отвечал!),

А позвать спокойно, тихо, бережно,
Зная, что ему ведь не легко
Уверять людей, что он всамделишный
И что он совсем недалеко.

И всех тех, что жаждут утешения,
Утешать, кривя душой, хотя
Их судьба давно уже решением
Мечена, хотят иль не хотят.

Ангел мой, со мною будь иначе ты,
Говори со мною напрямик,
Назови все то, что мне назначено,
Не жалей, как ты жалеть привык!

Подойдет ли он ко мне? Завяжется ль
С детством развязавшаяся нить?
Как мне знать! Но почему-то кажется,
Что вот так с ним надо говорить.

Приложение. Предгорье

517

Неумолимы ангелы в ночи,
Какое б им ни приносили пенье,
И зажигают первые лучи
Ненагражденное изнеможенье.

Следившим золота и серебра
Торжественно распахнутые крылья
И распятым до самого утра -
Я говорю о подвиге бессилья.

В нем боль, и глубина, и тишина,
И женщина, которой страшно имя,
И утешенье лишь одно: она
Нас всех нежней целует меж другими.
1918 

518

Нет мира дому моему,
Бедны и черны ночи эти…
Я рук моих не разожму
Для приходящей на рассвете.

Боюсь, она увидит в них -
А их не должен оправдать я -
Следы от двух гвоздей тупых
Тобой решенного распятья.

И как сказать сумею ей,
Что я еще скитаюсь тенью,
Что это первый день из дней,
Трех долгих, перед воскресеньем?
1918 

519

Мой дорогой! Ты помнишь давних дней
Неизгладимо сладкую усталость
И царство неоплаканных теней,
Где слишком много светлого осталось?

Ты помнишь край, где пели берега,
Страну, где нежно обнимались рощи?
Мы вместе выбегали на луга,
Молились вместе, радостней и проще.

Теперь мы только слушаем. Зовет
Какой-то голос… Розовеют крылья…
И только смерти нам недостает, -
Последнего, щемящего усилья.
1918 

520

Я ездил вот в этом вагоне,
Я входил вот в эти сады.
Все прошлое - в стуке и звоне,
В шуме листьев и плеске воды.

Ты не знала (ведь нет на свете
Незаметнее нищеты),
Как стучали колеса эти
И желтели эти листы.

Я был гостем в любимом доме,
Только раз пришел за тобой
И вернулся в пустом вагоне
С желтой веткой - моей судьбой.
Царское Село 
1918

521. Васильевский Остров

Зеленые, малиновые, синие -
Но каждое едва, едва, едва -
Уходят здания до Первой Линии,
И тихо рядом плещется Нева.

И небо нежными полно туманами,
И металлическая трость Петра
Вслед за собой таинственными странами
Поэтов бледных водит до утра.
1918 

522

Моей любви в твоей судьбе
 Не отзвучать!
Я верю, ты таишь в себе
 Мою печать.

Как тот, кто был в краю алоэ
 И узких глаз,
На коже пороха с иглой
 Хранит рассказ,

Узор, где между якорей
 И тонких пчел
Цветок из Розовых Морей,
 Большой, расцвел:

Все то, чем канувший навек,
 Забытый им,
Далекий бредил человек,
 Чужой - живым.
1918 

523

Не будет башен, и не станет нас,
И звезды смогут плыть, как плыть хотели,
И пастухи опять начнут рассказ,
Неприхотливый, на своей свирели.

Я их люблю. Им будут вручены
Крушеньем судьб и грохотом трагедий
И мурава и зори той страны,
Где плуг прошел по пажитям наследий.

И, бережно держа свирель в руках,
Они повторят песни… - наши песни,
Незримо крепнущие в голосах,
Неспешно становящихся чудесней.
1918 

524

Я прохожу вдоль стен монастыря.
Он на холмах недаром был построен,
И Князь сказал, доспехи мне даря:
«Сегодня инок, завтра будешь - воин!»

С высоких стен гляжу я. Вдалеке
Дымит, гудит татарское становье,
И странный парус виден на реке,
И даль красна пожарами и кровью.

А завтра утром - запоет стрела,
Кривой кинжал мою отыщет келью,
И в старый храм, где тишина и мгла,
Влетит верхом Татарское Веселье.

Лишь Книга Книг останется лежать
Раскрытой на неконченой странице,
Чтоб, возвратясь, сумел бы я опять
По Ней молиться и у Ней учиться.
1918 

525

Не с теми, что дрожащими руками
Перебирают переплеты книг,
Не с теми, что склоняют вечерами
Истерзанный и искушенный лик,

Не с теми, что обмануты борьбою
И золотым, бродячим огоньком -
Ты говоришь, о небо голубое,
Внимательным и добрым языком.

А если с теми, кто ломают соты,
И рассыпают жаркое пшено,
И засыпают, воротясь с работы,
И спят без снов, - не все ль тогда равно!?

Пускай мы только ангелы Эреба,
Таим ключи и молимся во мгле,
Но если на земле бывает небо, -
То в наших крыльях небо на земле!
1918 

526

Я мог сидеть у запертых дверей,
Смотреть вперед, на горы и дорогу,
Просить у тех, кто кажется добрей,
Немного хлеба и вина немного.

Меня любили б звери, вкруг меня
Летали б птицы и играли б дети,
И девушкам рассказывал бы я
О юношах, которых нет на свете.

А вместо этого я сам иду,
Жалею нищих, что меня богаче,
И девушки - я знаю - не найду,
Что, полюбив мой голос, не заплачет.
1918 

527

Мы никуда не уходили
От этой медленной земли,
Хотя созвездья нас будили
И принимали корабли.

Мы возвращались с темных башен,
Мы подчинялись якорям,
И равнодушен и вчерашен
Наш путь по небу и морям.

Немного золотистой пыли,
Немного пены за кормой, -
Вот все, что было, где мы были,
Венчало жребий твой и мой.

Мы только исповедь усталых,
Забредших в звездные поля,
Матрос, поющий о кораллах
С высокой мачты корабля.
1918 

528

Не осыпались розы в корзине,
Не распахла трава на лугу,
И на небе прозрачном и синем
Журавли не рисуют дугу.

Но приходят покорные сроки.
Грею руки на слабом огне,
И лукавый, холодный, жестокий
Острый месяц колдует в окне.

И, тая неземную обиду,
Что не мне, а другим суждено,
Я уеду обратно в Колхиду
Возвращать Золотое Руно.
1918 

529

Когда я вижу женщин на крыльце,
Сквозь хлопья снега - желтые закаты,
Я думаю о тайне, о конце,
О смерти, перед жизнью виноватой.

Пускай я знаю: эта смерть не нам,
Нас ангелы и сторожат, и любят,
И, как детей, разучат по складам
Богов бояться и скучать по людям.

Но сердце, сердце, что любило так
Всю эту землю, нежную и злую, -
Оно не знает, друг она иль враг,
Но к остающимся ее ревнует.

А хлопья снега падают кругом,
Бледнея, гаснут желтые закаты,
И женщина стучит в холодный дом
С усмешкой грустною и виноватой…
1918 

530

Ломает полночь черный сук,
Неумолимо пахнет тленьем,
И обегает злой паук
Свое напрасное плетенье.

В тот час, когда стучат в окно
Нездешние и неживые,
А в тихой комнате темно,
И лают псы сторожевые -

Зачем приходишь ты одна
Столь обольстительно влюбленной,
Что на рассвете у окна
Я каждый день окровавлённый…
1918 

531

В те дни, когда такого счастья
Ничто не обещало мне,
И только призрак сладострастья
Мелькал на огненном коне, -

Одна, одна среди томлений
И отречений ты была
Царицей нежных преступлений
И обаятельного зла.

Я не прощу, что ты сумела,
Убив мой нежный, светлый страх,
В глазах оставить образ тела
И клятву страсти - на губах.

Но страшно думать, что за муки
Сладчайшие в моей судьбе,
За нежно вскинутые руки -
Мой смертный приговор тебе!
1918 

532. Posthume

Их было двое, утром, на снегу -
Неисцелимым утром! - надо мною.
Мне думалось: я их узнать смогу,
Хотя в глазах лишь небо голубое.

Но голос женщины был странно тих,
И так тревожен голос отвечавший,
Что понял я, что я пугаю их,
Невидевших, неверивших, незнавших.

Но не было ни холодно, ни жаль.
Звонили где-то… Шелестела хвоя…
И застывала синяя эмаль
В глазах раскрытых, прямо надо мною.
1918 

533

Я руки грел горячими каштанами
И равнодушным золотом лучей,
И навсегда они остались странными
От этой ласки, жаркой и ничьей.

Кидаю ли их в небо золотистое,
Роняю ли в зеркальный сумрак вод -
Все та же лень, и грешная и чистая,
Ни умереть, ни жить им не дает.

Они дружны с грядущей неизбежностью,
Они покорны медленной судьбе,
И только раз дрожали всею нежностью -
Когда я их протягивал тебе.
1918 

534

Я повторю: я верен жизни этой.
 В руке она
Как спелый плод, июлями согретый,
 Как горсть зерна.

Я уронить боюсь ее на землю,
 Когда я сплю.
Я говорю, я вижу и я внемлю,
 И я люблю.

Люблю деревья с длинными ветвями,
 И облака,
И камни, подружившиеся с нами
 На все века.

И кожи цвет, и мягкий шелест ткани,
 И тихий смех,
И ту, которой столько есть названий -
 Нежнее всех…

Я сплю, я сплю и не могу проснуться,
 Разрезать нить.
Уйду напрасно. Обречен вернуться,
 Чтоб разлюбить.
1918 

535

Ветрами сорваны все листья, колеи
Легли морщинами по пройденным дорогам,
Но мы еще идем к приснившимся вдали
Певучим берегам и дремлющим чертогам.

Наш пламенный обет кощунствен иль велик?
Своею верностью грешны мы или святы?
Об этом скажет нам, но лишь в последний миг,
Наш спутник ласковый и навсегда крылатый.
1919 

536

Еще черемуха цвела,
И было холодно немного,
И свечка тонкая была
В часовне зажжена для Бога.

И были дороги Ему
И мы, и небо голубое,
И тонкий луч, томивший тьму
У маленького аналоя.

И Он являлся нам порой,
Ночами, меркнувшими рано,
В короне бледно-золотой,
С улыбкой и свирелью Пана.

Теперь приходит Он ко мне
Другим, карающим и строгим,
С глазами, ставшими темней,
В венце, дарованном Немногим.

Ведет таинственную речь,
Персты берет и держит в ранах,
И требует огромных свеч
В торжественных и дымных храмах.
1920 

537

Неизреченна радость бытия,
И лишь тоска по ней многоголоса.
И звон волны о кузов корабля,
И пение наяд рыжеволосых,

И плач дриады в спеющем саду,
И грохот молота в каменоломне -
Все говорит: - твоя земля в бреду,
Еще не верит и уже не помнит!

И я склоняюсь ближе и нежней,
И слышу тяжкие нагроможденья,
И, чувствую, могу лишь вторить ей
Скучающим и однозвучным пеньем.

Любимая! - забудься, затая
Свою тоску: он близок, миг покоя,
Когда расплещешь полные края
И замолчишь звездою голубою.
1919 

538

Я помню розовые скалы
И перистые облака
И ткань шатра, что поднимала
Нагая, смуглая рука.

Мы говорили на гортанном
И равнодушном языке
И проходящим караванам
Циновки стлали на песке.

И я ушел однажды с ними
И, нашу дружбу оскорбя,
Переменил простое имя
И больше - не люблю тебя.

И в белом храме, где служу я,
Синеет море меж колонн
И мирт роняет тень сквозную
На мрамор плит и мой хитон.

И говорит о мире целом
На языке священных слов
Душа, прижавшаяся телом
К подножью радостных богов.
1919 

539

«На зубах моих хрустит крыжовник,
В волосах запуталась пчела,
Много раз гонял меня садовник,
И не раз ушла я и пришла.

Знаю, ждешь меня ты с каждой ночью,
В снах твоих пою я и живу,
Почему же, увидав воочью,
Ты меня гоняешь наяву?

Помни, помни: дни проходят мимо,
Облетят листы в твоем саду,
И уж близок день, когда, любимый,
Я в последний раз к тебе приду!»
1919 

540

Я не молюсь мучительно и много
О всем, чего мне больше не дано:
Сплетенных рук - огромный сад у Бога,
В нем заблудились ангелы давно.

Я только тихим, мимолетным словом
Себе напоминаю о своем.
Жужжит пчела на кладбище медовом,
И небо отражает водоем.

Узор аллей недолог и размерен,
Темнеет гроздь, последняя в году,
И странно тем, кто отворяет двери,
Спокойствие в большом моем саду.
1919 

541

Пока ложится ласковая пена
На золотом, хрустящем берегу,
Я опускаюсь в воду по колено
И свой улов сетями стерегу.

Меж синих крабов, водорослей длинных,
Морских коньков и тающих медуз
Я не найду тех рыбок, тех старинных,
Которыми насытил Иисус.

И я виновен перед этим миром,
Что дорожу несовершенством слов,
И в светлый час перед последним пиром
Не возвращаю морю свой улов.
1919 

542

О, кабачок на Монте Сан Феличе,
Где подавали мне плохое кьянти,
О, сладкие уста моей подруги,
Что целовалась в комнате со мною
Как раз напротив старой колокольни,
Нетерпеливо сбрасывая платье,
Чтоб обнимать меня сильней и жарче, -
Опять мою вы соблазнили память
Воспоминаньем милым и напрасным!
Есть много у меня друзей священных:
Седой Гомер и золотой Виргилий,
Гекзаметры, терцины и октавы
И птицами взлетающие рифмы.
Но почему пред маленькой шалуньей,
Пред круглою бутылкою в плетенке,
Пред абрисом тосканской колокольни -
Они бледнеют, гаснут и отходят
И, мудрые, не сердятся на это?
Не потому ль, что самым чистым даром
Скупой земли и медленного неба
Нам будут только губы, что целуют,
Глоток вина, что освежает горло,
Да голуби на старой колокольне,
Что возвещают нам пригожий вечер,
А пыльные, изорванные книги -
Лишь чей-то горестный рассказ об этом.
1919 

543

И я вернусь к неотзвеневшим звонам,
Всегда звучавшим в памяти моей,
К монастырю на острове зеленом
Меж серебристо-дымных тополей.

Я у ворот никем не буду встречен,
Но так легко найти сумею сам
И тихий сад, где бросил тени вечер,
И низкий дом и, возле, круглый храм.

А в келии моей все будет то же,
Как будто кто-то нежно мне сберег
И ветку роз, и книгу в темной коже,
Что, в мир уйдя, я дочитать не мог.

Под низкие узорчатые своды
Подымется сиреневая мгла,
И Старший Брат, как и в былые годы,
Ко мне войдет и сядет у стола.

Он мне в глаза опять спокойно взглянет,
И руки Он опять возьмет в свои
И говорить до ночи не устанет
Про все, что я не знаю о Любви.

И будет пахнуть вянущим левкоем,
И будут звезды ткать ковер в окне,
И долгожданным, радостным покоем
Душа опять насытится вполне.

Но день придет, когда Он тихо скажет,
Что наступил назначенный мне срок.
Подаст мне посох, пояс мне завяжет
И, провожая, выйдет на порог.

И я взгляну в последний раз на воды,
На золотые в небе купола,
И обожгу дыханием свободы
Мой горний дух на дольние дела.

И в древний мир для Подвига и Слова
Во славу Сил, в него пославших нас, -
Уйду опять, чтоб возвратиться снова
В мой отчий дом в благословенный час.
1919 

544

Израненных, истерзанных сердец
Не устрашат ни жребии, ни годы:
Любая полночь будет их конец,
Любой раскат - последним непогоды.

Они легко и царственно таят
В самих себе свое освобожденье, -
В кольце тоски спокойный, верный яд,
Предупреждающий изнеможенье.

И справедливо жизнь боится их,
Лишь смотрит исподлобья и сердито
И не дает им ужасов иных
Помимо тех, что в них самих сокрыты.
1919 

545. Следующей

И я любил, и ты любила, -
Как листья, схожи судьбы наши.
И с той же жаждой сердце пило
Из первой и единой чаши.

И теми же пройдя путями,
И равную узнав истому -
Пришли мы добрыми врагами
К опаловому водоему.

Зачем же мы лицо склонили
Над ним как будто в ожиданьи?
Ведь мы любили, мы любили,
Мы знаем цену обещаньям!

Так обожжем скорей в разлуке,
В последнем, медленном объятьи
Мои нетронутые руки,
Твое нескинутое платье.

И отойдем: неповторимы
Лишь расставанья, не сближенья.
Мы это знаем. Мы хранимы
От горестного повторенья.
1920  

546

Любовью нашей не сдвигались горы
И звезды на небе не зажигались.
Глухая ночь для нас настала скоро,
Мы допили вино и мы расстались.

И, нищая, не сохранила память
Ни ярких зорь, ни нежного заката,
И навсегда неузнанное нами
Осталось счастье пленницей крылатой.

Но все же сладкой, радостной победой
Мне веет от всего, что отзвенело,
От полной чашей выпитого бреда,
От рук твоих и губ твоих и тела.

О, нет такой любви и нету милой,
Как ни была б она несовершенна,
Что в память, уходя, не уронила б
Хоть лепесток один из роз нетленных.
1920 

547. Два брата

С тобой сюда приплыли мы из Рима,
Мой старший брат. Попутные ветра
За нами раскрывали веера.
Многообразны и необозримы
Чужие страны проходили мимо.

Качелями душистых островов
Архипелаг нас встретил отдаленный.
Круглились крылья нежных облаков…
Ты вдаль глядел, немой и непреклонный,
Взволнованный - я плакать был готов.

Мы на берег спустились: ты - в сияньи
Доспехов ярких и тяжелых лат,
Я - в праздничном и легком одеяньи,
И рядом нас позолотил закат.
Ты первой крепость посетил, я - сад.

В сверканьи копий, в беге колесниц,
Победа за победой, бой за боем,
Покорена страна была тобою.
Я - пел о нежном опереньи птиц,
О золоте опущенных ресниц.

Республика узнала о тебе,
И варвары в тебе видали бога.
Я - сладких вин и ласк изведал много,
И уходил в пленительной борьбе
Наш разный путь к своей одной судьбе.

В походах ткань единого шатра
Таила наши краткие досуги.
Ты говорил про бой, что был вчера,
Я - о моей прекраснейшей подруге,
И зрела ночь до осени утра…

Так, мерные, спускались день за днем
И минули. Средь славы и величья
Ты пал, растоптан боевым слоном,
А я устал от злых многообличий,
От звонких строф и вкуса губ девичьих.

И, не спеша, мы отплывем назад,
Ты - на корме, среди благоуханий,
Безмолвных воинов и черных тканей,
Я - около тебя, мой старший брат,
И рядом нас позолотит закат.

Вот двинулась, спокойна и строга,
Галера, волн касаясь грудью встречной.
Любовь - быстра, и Слава - недолга…
Но будут здесь, торжественно и вечно,
Грустить о нас чужие берега.
1920 

548

Хотя слепой закат и сад опустошенный
От счастья моего остались мне одни -
С какой-то нежностью, последней, потаенной,
Люблю еще тебя в глухие эти дни.

Окончен мудрый круг размеренного года,
Решенный на заре и совершенный путь,
И невеселая, как пленница, свобода
Знакомым холодком уже сжимает грудь.

Не ты ль приблизила трагические сроки?
И разве, вот вчера, не от твоей руки
Последние листы слетели в пруд глубокий,
Осыпались цветы, сгорели мотыльки?

С последней нежностью, такой совсем последней
Люблю еще тебя, и пусть не знаешь ты,
Какой прозрачный мед на пасеке соседней
В преддверьи медленном зимы и пустоты.

Я не умею быть ни гневным, ни веселым,
Но знаю: жизнь права, и не твоя вина,
Что время отцвело, что отзвенели пчелы
И терпкого пора отведать мне вина.
1920 

549. Музе

Прекрасный Друг! Тебе одной леса
Ответствуют серебряной свирелью,
К тебе одной в полуночную келью
Крылатые слетают голоса.

В твоих лугах, для ног твоих - роса,
В твоем саду, для шеи - ожерелье.
Для пчел твоих, их сладкого похмелья,
Душистая несжата полоса.

Чтоб понял я, что ты одна прекрасна,
Ты отпустила в жизнь меня. Вдали
От рук твоих я быть хотел напрасно.

Ты знала, что пути меня вели,
Что в должный день, измученный и ясный,
К тебе вернусь от Дочерей Земли.
1920 

550

Когда венок слепых столетий минет
И бездна вод назад отхлынет в мрак -
Тогда меня из раковины вынет
Золотокудрый, огненный рыбак.

И, осторожно взвесив на ладони,
Перед моим недоуменьем нем,
Он не спеша, как велено в законе,
Меня отложит к этим или тем.

Тогда пойму в прозрачной, плоской чаше,
Что кончен он, мой давний, древний сон,
Что жребий мой небытием украшен
В стране, где нет ни знаков, ни времен.

И стану я скучать о лунном лоне,
О бархатном и каменистом дне,
Где Ненависть в снастях армады стонет
И клад Любви горит на глубине.

Не знаю, жизнь, за что ты так мила мне,
Обещанной мне вечности милей!
Ведь для тебя я разбиваю камни
Холодных дней на медленной земле!

И никогда не будет мне приятен
Тот роковой, тот неизбежный миг,
Когда из всех бродячих, мутных пятен
В сияньи встанет страшный мой двойник.

Мой мудрый брат, мой беспощадный гений,
Который будет вечностью казнен
И для кого умолкнет песнь мгновений
В стране, где нет ни знаков, ни времен.
1920 

551

Как старый враг вела меня дорога, -
Не верилось, не думалось дойти.
Я каждый день молил тебя и Бога
Меня простить и встретить на пути.

И чувствую, что из двоих далеких
Меня прощаешь и зовешь не ты:
Я ощущаю взмах одежд широких
И осязаю строгие персты.

И светлый вестник, надо мной склоненный,
Таинственный и благостно немой,
Простит мне всё - и подвиг несвершенный,
И темный путь, и слабый голос мой.
1920 

552

Бывают тихие, нетронутые дни,
Когда проходим мы безмолвно жизнью этой,
Блаженно далеки и благостно одни
С мечтой несбывшейся иль песнью недопетой.

И, медленных, я их не тороплю:
Успеем быть и гордыми и злыми,
И теми, что вверяют кораблю
Далеких стран тоскующее имя.

А в эти дни останемся чисты
От всех проклятий и благословений,
И, милые, да не встревожат тени
От вечности приятой пустоты.
1920 

553

Баюкала - словно ребенка,
Любила - как птицу стрела,
Но все же и хрупкой и тонкой
Ее паутинка была.

Ушел и назад не вернулся,
Не думал, весна ли, зима,
И только вдали обернулся
С пологой вершины холма.

И видит: за низкой оградой
Белеет и прячется дом,
Склоняются яблони сада
Над маленьким, круглым прудом;

Утята спускаются в воду,
Далекая прялка жужжит,
И огненный Ангел у входа
Спокойный и строгий стоит.
1920 

554

Я дорожу неоскорбленным днем,
Не тронутым ни жизнью, ни тобою,
С которым, как со светлым женихом,
Душа идет к раздумью - аналою.

В такие дни душа моя слаба,
Но светлой слабостью любви и веры.
Счастливая, покорная раба -
Она себя отмерит полной мерой.

И мудрость ваших недостойных книг
Не соблазнит ее и не обманет,
И лишь один ее зовет и манит
Из темноты ей просиявший лик.
1920 

555

Н. С. Г.

Я не умел размешивать эмали,
Сгибать шелка и растирать цветы.
В твоем дворце, где мы тебе внимали,
В моей любви не мог нуждаться ты.

И в смертный час, когда, как зверь из лога,
Навстречу дням, обещанным судьбе,
Ты, не простясь, ушел его дорогой -
Мне не пришлось сопутствовать тебе.

Вот, как цветы, целую пятна крови
В тот душный день, на пыльной той траве,
Где умер воин смертию воловьей
Под окрик парохода на Неве.

Есть в этом мире горная дорога,
Где мертвый брат встречается с живым.
Там, задержав свои шаги немного,
Дозволь мне стать учеником твоим!
1921 

556

Сквозь яблони в цвету и колокольный звон
Нас Ангел Нежности соединил на время.
Пусть первой ты была, но я был повторен,
Был отзвуком того, что ты узнала с теми.

И сохранить тебя я мог на краткий срок,
На срок, назначенный тебе уже заране,
И странен был тебе мой горестный упрек
В твоем заведомом, предвиденном обмане.

Я всё тебе прощу. Ты дочь своей земли,
Послушная ее холодной, мертвой воле.
Друзьями быть с тобой мы долго не могли, -
Мы слишком разные и разны наши доли.

Но ты свершила то, зачем была дана:
Жестокой нежности меня ты научила.
Спокойной скупостью душа моя сильна,
И невозможно вновь, что раз возможно было.

И я отныне тот, кто будет так же нем
К томительным мольбам и скучным увереньям.
Я муку крестную несу с собою тем,
Кто сердце оскорбит моим прикосновеньем.
1921 

557. Забвение

На черном кладбище моем
На фоне неба золотого
Встал ангел мраморный. Ни слова
На камне, меченном крестом.

Лишь крыльев женственный излом
Всегда напоминает снова
О легковейном, о медовом,
О сладком пиршестве земном.

Глаза усталые закрыты,
Прозрачны впалые ланиты,
Улыбка тонких уст - горька,

И стерегущая решенье
Вычерчивается рука
На небе, где заря забвенья.
1921 

558

До дна ты выпила чарку, -
Ты думала, в ней вино.
Но сердцу не стало жарко,
Сильней не забилось оно.

Ах, в чарке лишь мед был чистый,
В росе растворенный мед,
Что собран был в улье мшистом
Из тонких прозрачных сот.

И стало тебе досадно,
А может быть и смешно,
Что выпила ты так жадно
И выпила - не вино.

И чарка, звеня, упала
Из рук твоих, - не найти.
Ты думала… Ты не знала…
Я сам виноват. Прости!
1921 

559

Ни сожалеть, ни властвовать не надо,
Безмолвие минует эту мгу,
И станет небо как Господне стадо
На голубом, прозрачном берегу.

Внимавшие надломленным свирелям
И пившие согретое вино -
Поверим ли мы ласковым неделям,
Пустившим петь свое веретено?

Иль будем рвать исклеванные грозди
И воровать истлевший, мутный мед
И осени пророческой и поздней
Не разглядим обсохший кровью рот?

И будут ждать безмолвные дороги,
Вечерний ветер сторожить во мгле,
И мы уйдем, так нищи, так убоги,
Что нас никто не вспомнит на земле.
1921 

560

Моя земля, Жемчужная Звезда
На небе равнодушных вычислений!
К твоей великой гибели когда
Тебя пошлет твой лучезарный Гений?

Я наготу и дрожь твою вдыхал,
Твоих одежд многообразье видел,
За неизбывность вод, за крепость скал,
За медленность столетий ненавидел.

И если б я не знал, что навсегда
Тебе дана прозрачная жемчужность, -
Каким бы острым тернием стыда
Меня пронзила б сладкая ненужность!

Но строгий миг назначен впереди,
Когда без сил, без воли, без названья
Ты ляжешь в ожерельи на груди
У Вечной Женственности Мирозданья.
1921 

561

Я для тебя - как маленькая песня,
Которую ты больше не споешь.
Узнаешь много, лучше и чудесней,
Но этих чистых ноток - не найдешь.

И день придет, когда скучать ты станешь
По золотой, по нежной чистоте
И руки утомленные протянешь
К своей былой, замученной мечте.

Клянусь тебе, что в это же мгновенье
Я бросил бы подругу или труд.
О, пусть меня для нового забвенья
Опять, опять твои уста споют!

Но не допустит Высший надо мною
Неизреченной гибели моей:
Он неземной ведет меня стезею
В слиянье Царств, в преображенье Дней.

Он для меня готовит в звездном хоре
Таинственный и радостный удел,
И что Ему - мое земное горе,
Смертельная разлука наших тел!
1921 

562

И даже если ты сегодня не придешь,
Мой одинокий день прекрасным будет все же:
Тобой завещанный, тобой врученный нож
Мне время провести докучное поможет.

И я верну тебе запекшуюся кровь
На тонком острие, отточенном, как жало,
Чтоб поняла и ты, что целый день любовь
Убитой птицею в руках моих дрожала.
1921 

563

Она ходила ставить свечи
В часовню на краю села,
Чтоб жениха в кровавой сече
Святая Дева сберегла.

И он вернулся. Белой тканью
Была охвачена рука,
И много странного сиянья
В глазах, прищуренных слегка.

Аллеи старые усадьбы
Да тихий, потускневший дом
Одни сумели рассказать бы
Про их свидания вдвоем.

Он застрелился в час рассвета,
Когда едва бледнела мгла,
И похоронен, по завету,
В часовне на краю села.
1921 

564

И все-таки мне скучно без тебя,
Без роковых твоих прикосновений,
Без губ, что целовали не любя
И признавались в будущей измене.

Мой дорогой, мой незабвенный враг -
Моя тоска полна противоречий.
На вековой, на неизбывный мрак
Я осужден с последней нашей встречи.

Хочу тебя, и вот - боюсь вернуть.
Ты для меня за дальней, темной гранью.
Какой земной ты мне назначишь путь
И новые какие испытанья?

Твоя душа так для меня темна,
Что я не знаю, лето там, зима ли?
Далеким солнцем вспыхнула она
Иль отблески по пеплу пробежали?

Реши сама. И если ни любви,
Ни радости вернуть ты мне не властна -
Прощай тогда. И больше - не зови.
Моя любовь устала - и согласна.
1921 

565

Голодный нищий спал у церкви, на песке,
Прохожий положил ему в ладонь монету,
Но вор украл ее и ночью в кабаке
За карточным столом монету пропил эту.

Я иногда смотрю в ладонь моей руки…
О, сколько было в ней в часы слепых забвений,
В часы усталых снов и дремлющей тоски
Таких, украденных потом, прикосновений!
1921 

566

Беспечной близости меж нами глубина,
Ничем не огорчим мы никогда друг друга,
Смотрю в немую глубь, и с золотого дна
Золотоглазая кивает мне подруга.

И дни спокойные минуют здесь и там,
И оба мы храним веселую свободу,
И было б хорошо, - но холодно устам
Касаться уст ее сквозь неживую воду.
1921 

567

Не появляйся на моем пути
Ни женщиной, ни призраком, ни тенью.
Оставь меня - и не мешай идти
К обещанному мне исчезновенью.

В том небе, помню, были облака
И розовые, нежные закаты,
А жизнь была прозрачна и легка
И роковой не ведала расплаты.

А ныне в темной, предрассветной мгле
Я вижу лик, я слышу голос гневный
И тороплюсь: на медленной земле
Избыть скорей мой подвиг семидневный.
1921 

568

Опали дни. Ветра кругом уснули.
Весенний праздник тихо отошел.
И отзвенело сердце, словно улей,
Покинутый царицей желтых пчел.

О, может быть, для неба не иссякли
Торжественные достиженья сот,
И солнце выпьет, медленно, по капле,
Его душистый, теплый, мудрый мед.

Но тишина еще необычайна,
Граненые бесстрастны купола,
И в становленьи умирает тайна,
Что билась здесь, роилась и жила.

И не заменит гордость расточенья
Златого дна, накопленного ей -
Глухой борьбы и нежного граненья
Медвяных воль, слетавшихся с полей.
1921 

Непубликовавшиеся стихи из архива

569. Памяти поэта Лозина-Лозинского

Меж нами был, и мы его забыли
И не успели даже полюбить -
Высокий, грустный, живший где мы жили
И потому не захотевший жить.

О, ни одну из Муз, которых девять,
Ни одного из Ангелов, что семь,
Он не любил, далекий, черный лебедь,
Познавший все и оскорбленный - всем.

Ни красный стяг, ни темные иконы,
Ни книги, ни цветы, ни зеркала,
Ни дерзкий вопль, ни мудрые законы
Он не приял, для блага или зла.

Он говорил о них, тоскуя с ними,
И презирая их земной мираж.
Он разрывал поэму, радость, имя,
Он был Ничей, а жить пришел - как наш.

Я верую: в мирах необычайных,
Страдавшему так горько и темно -
Узнать все истины, понять все тайны
И не вернуться к нам - разрешено.

И на светильнике пред вечным Словом,
Темнеет, радостная и в пыли,
Меж белых лилий и листвы лавровой
Лоза из виноградника земли.

570

Я жил с утра на тихом берегу,
Где, нежные, ко мне ласкались волны,
Где ящерицы грелись на камнях
И раковины тонкие хрустели
Под легкими шагами. Паруса
Белели в синевато-мутной дали.
И в горсть набрав горячего песку,
Глядел я, как он лился тонкой струйкой
Сквозь пальцы рук моих. Я был один,
И хорошо мне было. Только странно
Порой скучало сердце, а о чем -
Не знаю, только, помню, не о славе
И не об играх. Как назвать мне те
Мгновенья нежной грусти? - ожиданьем
Моей судьбы? Казалось, вот придет -
Богиней иль колдуньей - и накажет
Иль наградит по-царски.
       Ты пришла.
Ты подошла совсем неслышно сзади,
И голову откинула мою,
И долгим поцелуем напоила.
И для меня остановился день:
Не видел больше я ни волн, ни неба,
Ни ящериц, ни белых парусов,
Скользивших в синевато-мутной дали.
Одни твои глаза сияли мне
И лишь когда исчезли - я очнулся.
Все было пусто. День неспешно гас,
И солнце тихо опускалось в море.
На волнах не белели паруса.
Лишь раковинки тонкие хрустели
Под легкими шагами вдалеке
Да горсть песку сквозь медленные пальцы
Опять остывшей струйкой потекла,
Песчинка за песчинкой, - и иссякла.
И на ладони я нашел медаль
Из рыжеватой глины, женский профиль -
Богини иль колдуньи? - был на ней
Очерчен тонко. Поднятые брови
Как будто удивлялись, а глаза,
Огромные, смотрели безучастно.
И родинка темнела возле губ,
Как после поцелуя - приоткрытых.
И понял я в тот миг, что, вот, одно
Осталось мне: кусочек хрупкой глины,
Чтоб утолить мне губы и глаза
И жадные, трепещущие руки.
И что пока живу я на земле,
Тому, что было, не найду названья
И не сумею никогда решить,
Была ли это казнь иль милость неба.

571

Спокойны дни и очертанья,
Дорога лентою легла.
Ничье горячее дыханье
Не затуманило стекла.

И пальчик, нежный и лукавый,
Не написал на ней слова,
Которыми сильнее славы
Любовь и молодость жива.

Мое спокойствие хранимо
Лишь им, прозрачным и немым.
Часы и дни проходят мимо,
И жизнь не здесь, а там, за ним.

Но все ясней ее упреки,
Ее растущая гроза,
И стали нищи и жестоки
Мои прощавшие глаза.

…И все сильней в часы сознанья,
Что встанет вихрь и взглянет мгла,
Мне жаль, что чье-нибудь дыханье
Не затуманило стекла.

572

И боги сделали совой
Мою любовь, - Эреба дочью!
Я только ночью образ твой
Люблю и вижу. Только ночью.

При свете дня, без нежных рук,
Без губ, которые целуют,
Он исчезает, весь испуг, -
И оставляет мне - другую.

Лежит проклятия печать
На судьбах, скованных борьбою,
И не тебе расколдовать
Назначенное не тобою.

573

Ты помнишь меня пред собой
В минуту последней разлуки
И жадные, с жалкой мольбой
Тебя обнимавшие руки.

И солнце на первом снегу,
И острое чувство свободы,
И радость, что, вот, убегут
Опять в неизвестное годы.

А там, за дверьми, надо мной,
Склоненным в безумьи бессилья,
Подруги моей неземной
Нежней трепетавшие крылья.

574

Катились круглые года, -
Как бус янтарных нить! -
И было не за что тогда
Еще меня любить.
И ласку давнюю твою
Теперь я не ценю,
Печальных слов не отдаю
Утраченному дню.
Я был тогда одним из Вас,
Одним из всех, одним,
Из-за которого сейчас,
Иной! я не любим!
И за недумавшую кровь,
За легкое вино, -
За первую мою любовь
Теперь отомщено.

575

Далекая, светлая - верю,
Мы связаны давней судьбой.
Мы слушаем оба за дверью
Растущий, поющий прибой.

И только, туманно и ало,
Огромное солнце взойдет,
На гребне девятого вала
Нас в море дельфин унесет.

Но будет висеть над Цитерой
Густая и мутная мга
И пахнуть полынью и серой
Крутые ее берега.

И будет оно в наказанье
За то, что мы ждали года
И в легких ладьях на свиданье
Давно не уплыли туда.

576

Я знаю сумрачную волю
Безмолвной близости твоей
И все земное ей позволю,
Все расточу и кину ей.

Но знаю, если, обедневший,
Приду спросить у ней потом
Немного гордости, горевшей
В истраченном и изжитом,

Она предстанет мне лишенной
Порученного ей креста,
Небережлива всем стяженным
И всем накопленным - пуста.

И встанет знак Весов на небе,
Мгновенье моего суда -
И снова не свершится жребий,
Велевшей мне прийти сюда.

577. Самоубийство

Я не скажу ни слова о тебе
В моих томлениях, в моей борьбе.
Но я поверю конченному дню
И голову на книги уроню.
И буду ждать, не открывая глаз,
И знать, что час в потемках душит час,
Что медленно сплетается в одно
Все то, что проклято и прощено.
Когда я утром собираюсь в путь,
Я не умею с вечера уснуть.
А путь мой будет, чуть заря восток
Позолотит, - и сладок и далек.
В спокойную, алмазную страну,
Где я, один, найду тебя, одну.

578

Когда забуду вас и старой позолотой
Сойдет с моей души последняя любовь,
Мой одинокий дом очнется от дремоты
И старые друзья в него вернутся вновь.

И станут дни мои такие же, как прежде,
Благословенные и творческие дни.
И только сестрам двум - Сомненью и Надежде
Закрыт останется мой тихий дом одним.

Затем, что, дерзкие, они со мною вместе
Прошли мой темный путь по медленной земле,
Смотрели за меня в глаза моей невесте
И руки по ночам держали на челе.

Они виновники моих слепых скитаний,
Напрасной нежности и жертвенных измен,
И будет только здесь, на этой новой грани
Убит их вековой, их неизбывный плен.

579

Была весна и звон пасхальный
Так нежно вторил той весне!
Как быстро из чужой и дальней
В те дни ты стала близкой мне.
Я помню вечер сладкой муки -
Впервые приоткрытый храм.
Ты подарила только руки
Моим трепещущим губам.
А после сладко и неспешно
Уста послушные твои
От чистых ласк до самых грешных
Мне рассказали о любви.
Ночей опаловые луны
В твоих глазах сияли мне.
Мы были радостны и юны
В той юной, радостной весне!
Но ты ушла. Проходишь мимо,
Забыла, чем жила вчера,
И с новым, нежным и любимым,
Повторишь наши вечера.

580

Вечера мои без подруги
Так размеренны и просты.
Бродит память в заветном круге,
Не дотрагиваясь до черты.

Не даю к незакатным далям
Возвращаться ее шагам, -
Все равно мы и там причалим
К неожиданным берегам.

И мне легче не быть крылатым
В неизменном, в знакомом, здесь,
И я знаю - не виноваты
Променявшие гимн на песнь.

Если я и живу на свете,
То, наверное, для того,
Чтобы верить, как верят дети,
И не требовать ничего.

Если ж буду иным и смелым,
Отойду от простых дорог -
Остановит моим же телом
И моей же любовью Бог.

Надо жизнью прожить земною
От начала и до конца,
Целоваться и петь весною,
А зимою глядеть с крыльца.

Надо раковиной жемчужной
Прирастать к золотому дну,
И совсем, ах, совсем не нужно
Торопиться в свою страну.

581

Бывают дни суровее других,
В них вся тоска и все безумье скрыто,
И медленно проходит через них
Туманный образ той, что не забыта.
И для нее я их не тороплю,
Звенящие не обрываю струны,
Даю опять седому кораблю
Изведать ночь и гневные буруны,
И прихожу, обрызган пылью вод
До новых бурь опять совсем спокойный,
И в общем хоре голос мой поет
Опять, на миг, размеренно и стройно.

582

Уже пчела жужжит над виноградом
И лиловеет меркнущая даль…
Возьми мой голос - мне его не жаль,
Мою улыбку - мне ее не надо.

И только сердце мне мое верни,
Чтоб услыхать еще его биенье,
Пока листва томительным паденьем
Не заглушит труды мои и дни.

583

Не сохранят его мечты
Ни ваше маленькое имя,
Ни ваши белые цветы,
Что были только полевыми.

Он к нам пришел для ярких лат,
Для песен о Прекрасной Даме,
Для замка пышного, где сад
Цветет нездешними цветами.

И пусть не знает он, что Вы
Лишь до заката чародеем
В ту барышню превращены,
Что розовеет и робеет.

584

Я ведаю минуты сожаленья
О промелькнувшем, милом и земном.
Мне снятся рощи, мирные селенья,
В одном из них - мой отсиявший дом.

И на его покинутом пороге,
В лучах зари, что я не смог сберечь,
С руками, обнаженными до плеч,
Любимая, что, дав, отняли Боги.

585

Я молодость свою переживу,
Она уходит, нежная и злая,
Едва примяв высокую траву.
Ты в этом виновата, дорогая!
Ее судьба сплелась с твоей судьбой,
Я потерял ее - тебя теряя.
Она уходит следом за тобой,
И как с тобою, я прощаюсь с нею,
С последнею, напрасною мольбой…
Я ничего другого не имею.

586. Память

Все прошло - моря, поля и страны
На положенном тебе пути.
Знаешь сам: все ясно утром рано,
Вечером - дороги не найти.

И недаром шла с тобою рядом, -
Будто бы совсем и не нужна, -
Девочка с лукавым, быстрым взглядом,
Не сестра тебе и не жена.

Вот и нынче, как невеста, в белом,
Бродит по коврам истлевших дней,
То к огню усталым никнет телом,
То опять цветы в руках у ней.

Скоро вырастет совсем большою,
Станет в ночь одну твоей женой,
Не расстанется тогда с тобою,
Не уступит больше ни одной.

…Не тобой ли, память, не тобой ли,
Белокурая моя жена,
Светлою такой, желанной болью
Боль другая предупреждена.

В дни, когда слепые ранят стрелы,
Неживые шелестят цветы,
Только ты ко мне приходишь в белом
И в глаза целуешь… Только ты.

Наш союз и радостен и прочен,
Никому его не расплести.
Знаешь ли, я не скучаю очень
Обо всем, утраченном в пути.

Ноги, точно ангелы, крылаты.
В сердце примиренье и покой,
Ведь по-новому светло и свято
Возвращенное твоей рукой.

Знаю, в миг, когда не станет силы
Отклонить слепое острие,
Отойдешь, чтоб всем, отныне милым,
Принести прощение мое.

587

Я ничего не помню из былого
Лишь иногда растает синева,
И то всплывут, то исчезают снова
Скалистые, крутые острова.

Вверху гремят безоблачные громы,
Внизу струится пенный бег валов,
И огоньки плывут по ним, ведомы
Мистическою розою ветров.

588. Брату

На византийском берегу
Ты в горькой праздности живешь,
Не чуя новую судьбу,
Земли прерывистую дрожь.

Ты говоришь издалека
На милом, старом языке,
И как цветок твоя тоска
В твоей протянутой руке.

А я, безумьем заклеймен,
Очерчен огненной чертой,
Я вижу страшный, вещий сон,
Сливающийся с пустотой.

Но в нем - прыжок в грядущий день,
Но тайна будущего в нем,
Но он - священная ступень
В огонь, сжигаемый огнем.

И помни: для тебя миры
Не будут медлить ни на миг,
Ты зван на звездные пиры,
Твой жребий страшен и велик.

Мой милый брат, мой нежный враг,
Ты в жизнь вошел, чтобы идти.
Смотри: уже на небе знак
Горит для медлящих в пути.

Истлеет царство тишины,
Мятежный возглас прозвенит,
И ветер из моей страны
Осыпет розы на гранит.

589

Меня оставил ты под деревом познанья.
Ты дал мне в должный час коснуться жарких уст,
И древним подвигом великого изгнанья
С тех неизбывных пор мой строгий жребий пуст.

Как много страшных раз от каменных окраин
Вставала, медлила и падала луна.
Как много страшных раз во мне прополз мой Каин
И Лотова судьба томила, солона.

Я помню молний блеск и тяжкие скрижали,
Я помню бой трубы и камня на заре.
Царицы Савские в руках моих дрожали
И вяли лилии в Саронском серебре.

Но строгие мужи уже пророчат время
Иного подвига и радости иной,
И вот уже звезда восходит в Вифлееме,
Залогом моего прощенья, надо мной.

Рождение мое! От Бога и от Девы!
Тебя ль не назову я именем твоим.
Под мерный хруст вола, в душистых яслях хлева
Так сладко слабым быть и маленьким таким!

Но где-то в глубине дремотного сознанья,
Еще неясные, встают и шелестят,
На небе огненном ломая очертанья,
Оливки пыльные - мой Гефсиманский сад.

О, только в том саду, то знаю я, впервые
Земного странствия расколется звено,
И будет молнией сквозь вихри огневые
Сознание мое впервой опалено.

И только мной одним решится в то мгновенье,
Восстать ли навсегда иль пасть моей судьбе.
О, дай мне, Господи, пред чашей искупленья
Словами теми же вручить мой дух Тебе.

Чтоб, смертью смерть поправ, от рокового лона,
Где обреченные теряются пути,
В неисчерпаемость дальнейшего закона
Осуществленною любовью прорасти!

590 

Замужние женщины в Индии рисуют на лбу алый кружок - знак скромности и супружеской верности.

Одна

Алый кружок на лбу, верности знак, не будет
Тем, кого полюблю, верный сулить удел.
Слишком мои уста, видишь ли, были алы,
Слишком любила я их приближать к другим.
Друг не лучше ль они мертвой, холодной краски?
Тот, кто раскроет их, - гладкий найдет цветок.
Не предпочтет никто, знаю, во всем Пенджабе
Алый кружок на лбу алым моим устам!

Другая

Сладко ребенок спит, как его сон встревожу?
Лучше не подойду мужа встречать к дверям.
Гневный, войдет ко мне, но улыбнется, видя,
Как безмятежно спит мальчик в моих руках.
Знаю, проходят дни, но не боюсь, что время
Листья позолотит, посеребрит виски.
Вместе зажжем огонь, а целовать он будет
Вместо поблекших уст алый кружок на лбу.

Он

Милые, вы равно обе даны мне небом,
Только иной вручен каждой из вас удел:
Первою ты была, душной, как ветер с юга,
Будешь последней ты, свежей, как ветер с гор.
Память, ты ждешь меня там, за дверями гроба.
Руки мне на глаза молча положишь ты.
И навсегда сольешь в нимбе золототканом
Алый кружок на лбу с пламенем алых уст.

591

Еще ковром не устланы ступени
Для ног ее среди прибрежных скал.
Еще душистый ворох роз весенних
В моих руках, зардев, не задрожал.
Еще ее лица немой овал
Едва сквозит, едва белеет в пене,
И реющими гениями вод
Еще не возвещен ее приход.

Пусть никогда, Богиня, не восстанешь
Ты для меня из этих волн морских.
Ты слишком неизбежно сердце ранишь,
Твой пояс туг для слабых рук моих.
Тебя сберечь я не сумею в них,
Ты выскользнешь, ты кинешь, ты обманешь
И, горькое, одно оставишь мне
Воспоминанье о прекрасном сне.

Под знаком не любви, но отреченья
Отныне да свершится жизнь моя.
Сверкнувшие, запру в ларец каменья,
Цветок душистый в книгу Бытия
Вложу опять. Да не узнаю я
Его, весною каждой, пробужденье,
И навсегда для сердца моего
Да станет нем живой язык его.

592

Я не умел любить тебя, иль ты
Меня не поняла и не любила -
Не знаю. Говорит из темноты
Прошедшее, и тайна все, что было.
Я раскрываю тонкие листы,
Но очертанья букв душа забыла
И нет ни сил, ни мудрости у ней
На роковом водоразделе дней.

Теперь еще враждебны очертанья
И горестей вчерашних, и забав.
Еще как враг глядит воспоминанье,
А голос мести вкрадчив и лукав.
Я каждое мгновение неправ,
Стою слепым за перейденной гранью
И верные знакомые пути
Ищу, зову - и не могу найти.

И ангел мой теперь мне не поможет,
Не возвращу его прохладных рук,
Лишь каждый день неумолимо множит
Дурных примет неумолимый круг.
Земное сердце в первой из разлук
Находит боль, что пощадить не может,
И до последних дней своих оно
С невестой первою обручено.

И говорить не буду я о встрече,
О темной тайне наших двух сердец.
Томительных и злых противоречий
Еще для нас не наступил конец.
От сердца к сердцу огненный гонец
Еще стучит. Я зажигаю свечи
И до земли склоняюсь перед ним,
Благословенным палачом моим.

Молчи, душа! И ты лишь вспомни, тело,
И расскажи, счастливое, о том,
Как радовалось ты, как жить хотело,
Как ты любило с нею быть вдвоем.
Как на весеннем празднике твоем,
Она, смеясь, в руках твоих хмелела,
Как драгоценных губ ее и глаз
Был сладок мед и пламенен топаз.

Не в этом ли и даже только в этом
Земные достижения любви?
Не наклоняйся к милой за ответом,
В ее глазах свой жребий не лови.
Твоя любовь, звезда в твоей крови,
Ей будет только черным амулетом.
И душной ночью на ее груди
Будь только им и звездных встреч не жди.

593

Не слышишь, как сердце бьется,
Как в окна стучит тоска,
Один лишь тебя коснется
Мой голос издалека.

И станет он вдруг знакомым
Тебе и таким родным,
Как будто ты снова дома,
Где Ангелом сон храним.

И скажешь ты: милый, милый,
Взгляни мне опять в глаза!
Ты видишь: я не забыла,
Я скоро вернусь назад!

Но ты не вернешься, знаю,
И только на миг, слегка,
Тебя обожжет, сгорая,
Мой голос издалека.

594

Я тебя удерживать не буду,
Потому что я тебя люблю.
Я смешной, не правда ли? Я чуду
Поручаю всю любовь мою.

Разве можно быть насильно милым,
Целовать холодные уста?
Разве может быть дана бескрылым
Крыльями творимая мечта?

Надо верить в горькие утраты
И послушно мертвых хоронить.
Мертвые совсем не виноваты,
Что хотим мы с ними дальше жить…

Если не забвенье, то разлука,
И безмолвье - если не покой.
Разве я твою не тронул руку
Все, навек, простившею рукой?

Снова дни торжественны и строги,
Воздух в поле сладок и глубок,
И опять уходят две дороги
С перекрестка встречных двух дорог. 

595

Они! Как солнце золотые
Несбыточные берега!
Пускай через моря пустые
Была дорога к ним долга.

Тем слаще после тьмы безбрежной
И палубы на корабле
Припасть к сухой, душистой, нежной,
Теплом пронизанной земле!

И радостью неповторимой
Горя впервые наяву,
У ней учиться, у любимой,
И кротости и торжеству.

596

Моей земле напрасно веря снова,
На роковом водоразделе дней,
Зачем опять к священным снам былого
Я прихожу от праздности моей?

Их больше нет, моих былых величий,
Сжигавших мозг и выпивавших кровь.
В хмельной игре земных многообличий
Истлевший мир мне не предстанет вновь!

Вот мне остались - Мудрость и Безмолвье,
Спокойный день и мирные труды.
И этой верной шкурою воловьей
Себе отмерю райские сады.

Зачем же я не верю увяданью
Последних роз и радости земной,
И вновь иду искать за новой гранью
Далекий мир, не обретенный мной?

Не потому ль, что жаркими устами
Меня подруга нежная томит,
И розовеет облако над нами,
И белый голубь в облаке парит;

И осмугленных рук прикосновенье
Мне говорит о небе и огне,
О том, что дольней жизни озаренья,
Сияв другим, не просияли мне.

И должен я от ласкового плена
Моих тепло отяжелевших лет
Вернуться вновь к бичам, вожжам и пенам
На роковом ристалище побед.

597

Придет ли кто в мой край, неосвященный
Ни криками эпических забав,
Ни речью окрыленной и влюбленной,
Ни запахом хмельных вечерних трав?

Тому - поля и длинные дороги
Вдоль берегов мелеющей реки,
Сиянья зорь, медлительны и строги,
Прикосновение моей руки.

598

О пристани на острове забвенья,
Где легче ждать вечернюю зарю,
О нежных днях, легко кующих звенья,
Я не мечтаю и не говорю.

Смотри: вдали, за кряжами предгорий,
Встает и ждет огромная страна,
Где черен злак, где чахлый корень горек
И неживая влага солона.

Туда мой путь. Не потому, что сладок
Великим самоуниженьем он,
Иль жадный ум последней из загадок -
Загадкой страшной гибели - пленен.

Но потому, что вот и мне, отныне,
Дана судьба, светла и высока,
Пройти свой путь по ледяной пустыне
И причаститься ветра и песка.

Чтоб в сердце все сожглось и отшумело
Ко дню тому, когда на гранях гор
Качнется твердь, взметнется пламень белый
И голубой заговорит простор.

599

Я, может быть, дарю народам и векам
Твое, моим резцом отточенное имя,
А ты, безумная, мой забываешь храм,
На шумных площадях встречаешься с другими.

И нет награды мне за мой священный бред,
За ночи темные и песни золотые.
И алых губ твоих неповторимый цвет
Сберут ослепшие и назовут немые.

Анри де Ренье. Сельские и божественные игры (1922)

Аретуза

Флейты Апреля и Сентября. I

Коня среди болот провел я под уздцы - 
Сказал он. Осени увядшие листы 
Дороги замели и занесли фонтаны. 
Копыта щелкали по сорванным каштанам. 
Деревьев в темноте я различить не мог, 
И путь казался мне и труден и далек, 
И было страшно мне, что я вошел в ворота 
Жилища Вечера, и я бродил с заботой 
Скорее отыскать простор дорог иных. 
И вдруг заметил я, как пальцы рук моих 
Во тьме таинственной внезапно побелели, 
И, будто бы заря в его проснулась теле, 
Крылатый конь светлел, и крыльев двух излом, 
Как лира яркая, бросал лучи кругом. 
Везде, где он ступал, земля ключи дарила, 
Как радость от него сиянье исходило, 
И, власть его зари не смея превозмочь, 
Лес пастями пещер проглатывает ночь. 

Деянира

Я выпил из мехов кровавое вино
Той осенью, и мне казалося равно
И время ласковым, и небо - цвета рая.
Но радость от меня, как в танце исчезая,
Уходит и с собой Апрель уводит мой.
И тень моя ушла за ними, и порой
Я слышу, как они, втроем, смеются где-то,
И этот смех похож на мой, когда я летом
С тобою розы рвал и ты старалась быть
Усталой, чтобы путь до вечера продлить.
Утраченные сны! Ведь осень уж успела
Козлов озлобленных и черных к овцам белым
Наивных наших грез незримо примешать.
Сатиры пьяные успели осмеять
Сплетенные в такой хорошей ласке руки.
Ветра - любимых слов перехватили звуки.
И вместе, но уже чужие навсегда,
Мы шли, не говоря, куда-то вдаль, туда,
Где лес окончился и где сверкнуло море.
На шумном берегу, где волны плещут, споря,
Касаясь ног моих мольбой напрасных пен,
Я вслушивался в песнь таинственных сирен.
А ты, безмолвная, а ты, о Деянира,
Через плечо мое с улыбкою следила
За тем, как на пустом песчаном берегу,
На грудь морских валов бросаясь на бегу,
Омытые волной, оттенка мокрой стали,
Кентавры дикие брыкалися и ржали.

Намек о Нарцисс

Фонтан! К тебе пришел ребенок и в томленьи
Он умер, своему поверив отраженью,
Когда губами он твоих коснулся вод.
В вечернем воздухе еще свирель поет…
Там, где-то, девушка, одна, срывала розы
И вдруг заплакала… Идти устал прохожий…
Темнеет… Крылья птиц махают тяжелей…
В покинутом саду плоды с густых ветвей
Неслышно падают… И я в воде бездонной
Себе явился вдруг так странно отраженный…
Не потому ль, фонтан, что в этот самый час,
Быть может, навсегда в тебе самом угас,
Дерзнув до губ своих дотронуться губами,
Волшебный юноша, любимый зеркалами?

Траурная эпитафия

У мраморной плиты склонясь в немой мольбе,
Скажи, сестра, какие осени тебе
Прибавили к кудрям оттенок золотистый?
Какие вечера в глазах твоих лучистых
Своих далеких звезд оставили огни?
От тех венков, что ты плела в былые дни,
Ты сохранила ритм красивого движенья.
И это жизнь твоя былая в отдаленьи
На флейтах золотой и черной, - слышишь ты? -
Смеется меж цветов и плачет у воды.
Ведь каждой радости, что в памяти рыдает,
Наверное, печаль улыбкой отвечает:
Скажи мне, были ли душисты или нет
Плоды, которые ты столько долгих лет
К губам своим, на них похожим, подносила,
И стоило бы быть всему тому, что было?
О ты, которая, не смея превозмочь
Желанья тенью быть, уже познала ночь,
Скажи мне, пред какой склонилась ты судьбою
У мраморной плиты, где ты стоишь с мольбою?

Надгробный камень

Надгробный камень мой судьбе я посвящаю.
Ни тихие поля, ни серп, что мы меняем
На якорь странствия и злобный шум валов,
Ни сказочная сень душистых островов -
Мне не дали того, что я еще желаю.
Простой судьбе моей его я посвящаю.
Не вырежу на нем искусством рук моих
Ни тирсов, ни плодов, ни раковин морских,
Ни фавнов, что шутя бодаются с козлами:
Мой лес пустынен был, и, странствуя морями,
На вырезном носу родного корабля
Я бога не имел, чтоб защитить меня.
Улыбкой мне никто не отвечал в фонтанах,
Замолкли все ветра, что плакали в каштанах,
И никогда еще я не встречал судьбу
Ребенком обнаженным, что в саду
Играет розами, которых, ими пьяны,
Жуют козлы и обрывают фавны.

Бык

Ты медленно ведешь в полях широких Крита
Волов, чьей силою упорною разрыта
Земля, покорная под блещущей сохой.
Их упряжь пеною покрыта, и порой
Другую пену та напоминает пена…
Холмистые поля - как волн застывших смена,
И птицы, медленно спускаясь с высоты,
Над дальнею межой проносятся…, - а ты,
Ты грезишь, как на руль, на посох опираясь.
Дыханье вечера, щеки твоей касаясь,
Проносится, и у сохи, что пред тобой
Горит, как корабля морского нос стальной,
Ты грезишь, и волы мычат в нестройном хоре
О сказочном Быке, переплывавшем море…

Возвращенье

Слышнее, чем любовь, и тише, чем досада,
Был слышен разговор весь день в аллеях сада.
То Прошлое с своей Печалью говорит.
Она, склонивши голову, стоит,
В руках ее цветок темнеет черный,
Цветок, что сорван был в пыли дороги торной,
Которой Прошлое вчера ее вело:
Там время быстрое следы с песком слило,
И словно эхо утомленным душам
Воспоминание о медленном минувшем…
И осенью, в тот час, когда погас закат,
Они вернулись навсегда, и черный сад
Затрепетал, в своей услышав сени, -
Судьбу перед своим изображеньем, -
Кого-то, кто вещал, и ждал, и вторил вновь,
Досады - тише, громче - чем любовь.

Фонтан с кипарисами

Фонтан рыдал весь день в лесу моей мечты.
О, знал ли я, душа, что будешь плакать ты?
Но вот вернулся я, и скоро вечер. Розы
Не обвивают кипарисов, что как слезы
Ночные - отражаются в воде.
... Та нимфа, что ловила в темноте
Оленя стройного с рогами золотыми,
От фавна скрылась здесь под ветками густыми,
И раненый олень пришел попить к воде,
В которой я порой кажусь себе
Чужим, и я в твоих свои рыданья слышу,
Фонтан, и этот лес, где ветер лист колышет,
Был жизнью, где я дал охотиться Мечтам
По трижды окровавленным шипам
За нимфой, гнавшейся за сказочным оленем.
И ты, фонтан, сквозь плач смеялся нашим пеням,
Меж кипарисов, на которых нет
Тех роз, что посвятить могли бы свой букет
Воде, где кровь свою таинственно смешали
И нимфа, и олень, и пилигрим печали.

Посетительницы

Я прославляю здесь, дорогой сновиденья
Ко мне пришедшую, с моей неясной тенью
Ту, что смеется мне и что в руке своей
Приносит урну скорбную и в ней
Золу и славы и любви далекой.
Счастливая своей победою жестокой,
Из глуби прошлого она идет ко мне,
Пройдя его всего, от медленных камней
До рек извилистых, бегущих на просторе,
И радостных лесов, зеленых словно море.
Из цветника души ко мне идет она:
Там около плода сладчайшего видна
Плода кровавого алеющая рана.
Смеясь, она пила, склонившись у фонтана
Моих былых часов, и ни опасный фавн,
Ни ядовитые цветы болотных трав,
Ни поцелуи, ни укусы, ни со смехом
Вода бегущая, ни ласковое эхо,
Зовущее ее в свою пещеру, ни
Кентавра ржание в густой лесной тени
Не потревожили - путям ее на благо! -
Ее спокойных рук и медленного шага…
Подруга странная, дорогою одной
Она уводит тень мою же за собой
И входят медленно они во мрак из света,
Та - с урной скорбною, и с горлицею - эта. 

Прием

Чтоб этим вечером тебя я принял дома -
Брось вянущий цветок, чья милая истома
Еще удвоит скорбь сознанья моего,
И не смотри назад, в былое, оттого
Что я тебя хочу забывшей лес, и море,
И ветер медленный, и эхо - все, что вторит,
Как голос или плач, безмолвью твоему,
Но с тению своей прошедшей через тьму,
И бледной на пороге и смущенной,
Как если б был я мертв иль ты бы - обнаженной.

Фавн перед зеркалом

Я выстроил твой дом, Печаль. Деревья в парке
С узором мрамора сплели узор свой яркий.
Я выстроил твой дом, Печаль, где между плит
Кротегус траурный с веселым миртом свит,
Где отражаются в окне, как в четкой раме,
Сады с террасами и тихими прудами
На фоне дали ярко-голубой.
Здесь эхо говорит с вечерней тишиной,
Что самую себя меж кипарисов ищет.
Там, дальше, - спящий лес, где злобный ветер свищет,
И жизнь ненастная, и мурава лугов,
Где виден след копыт неведомых богов,
А дальше - дикие сатиры и сильваны,
И нимфа, что живет в густой тени фонтана,
Одна и обнаженная, близь вод,
Где радостный Кентавр, брыкаясь, камни бьет.
А дальше - страшный край чудовищ зла и горя,
Чудовищ похоти, а дальше, - дальше море,
Сменяющее грусть бесплодных берегов.
Я выстроил твой дом, Печаль. Узор кустов
Дал жилки мрамора бассейнам онемелым,
В воде их черным зрит свой облик лебедь белый:
Так Радость бледная в пруду былого зрит,
Как крыльев блеск ее вечерний час чернит.
И как ее лицо, в туманной влаге тая,
Дает себе самой понять, что умирает.
И я, что за собой, войдя, не запер дверь,
Я так мучительно к ключу боюсь теперь
Услышать чьей-нибудь руки прикосновенье.
И покрываю я забвеньем сновиденья,
Чтоб самого себя в них снова не найти,
Но все же чувствую, как сзади, по пути
Идут еще за мной таинственные тени.
Шум звонов медленных и всех прикосновений
Испугу моему забыться не дает.
И слышу ясно я в спокойном плеске вод
Смех струй серебряных меж лилий золотистых
И медленную смерть иных фонтанов чистых,
Чью влагу пил Нарцисс, касаясь губ своих,
Которыми фонтан смеялся страху их.
И проклял я тогда свои глаза и губы.
И если я теперь коснусь материй грубых,
То прошлое мое болтливое опять
Дает мне леса шум и шелест услыхать.
И я иду один сквозь комнаты пустые,
В которых голоса мне слышатся чужие,
Что не хотят услышанными быть.
И я боюсь, когда я должен дверь открыть,
Увидеть некого таинственного фавна,
Который дальними лесами пах бы славно,
Который бы занес копытами в мой дом
И листья, и траву, и грязный чернозем,
И в комнате пустой, где мне ответа нету,
Смеялся б зеркалам и прыгал по паркету.

Эпилог

Я бросил, озеро, в струи спокойных вод
Мою свирель. Пускай ее другой найдет
В побегах от нее поднявшегося всхода,
Вспоенною весной прекраснейшего года!
Пускай над водами, что вздох ее таят,
Наклонит спящий лес осенний свой наряд.
Над ним проносятся, со встречным ветром споря,
И птицы и листы по направленью к морю.
И я хочу, волна, чтоб горечь пен седых
Посеребрила бы изгиб волос моих,
И я хочу, один, стоять в лучах рассвета,
Хочу схватить ту песнь, что быстрым вихрем спета
На тонких струнах лиры золотой,
И наблюдать, - корабль спасающего мой
От тех сирен, что бег его влекут к затонам, -
Дельфина, верного спокойным Арионам.

В винограднике

Сегодня, Осень, я про грусть твою спою.
В корзинах из ветвей я жатву зрю твою
И грозди на руке ценю прикосновенье
Тяжелое, как жизнь и как судьбы довленье.
Фонтаны долгий дождь слезами напоил…
Звук флейты замирающей уныл
Уже, и медленен, и весь - воспоминанье.
И первый признак старости - сознанье,
Что за полями, за рекой и за холмом
Есть отражающий былое водоем,
И тени скорбные, что нашей тенью стали,
И годы, что, рука в руке, в немой печали
По скошенным часам проходят, и пути,
Которыми легко умели мы идти…
А вечер, между тем, прекрасен, - словно Боги
Проходят, медленно танцуя, по дороге
Неясных наших снов… Лежат плоды, цветы
В корзинах из ветвей… И только плачешь ты
О лете золотом, чей луч твой жребий бросил,
О, Ариадна вечная, о, Осень…

Эпиграмма

Как лебедей в реке иль цапель средь болот,
Я стрелами пронзил часов моих полет,
Весна ль цвела кругом иль осень догорала.
И время властное их перья разбросало
По влаге радостных или печальных вод.
Раскрыты крылья - новый час встает,
Закрыты - прежний вычеркнут из счета.
И переменно, против спуска или взлета
Моих блестящих стрел я направляю бег
И - плачущий стрелок! - я нахожу в воде,
Куда глядит вопрос моих надежд неспелых,
Меж перьев черных трепет перьев белых.

Cautus incautae

Подруга, берегись фессалиянки той,
Что с флейтой звонкою вечернею порой
Склоняется, одна, над сонными струями.
Ты золото вплела небрежными перстами
В узор моих часов, но прежде, чем любить
Тебя, я должен был так долго проходить
Лесами темными и страшными, не зная,
Что встречу, яркая и нежная, тебя я.
Я, мнивший, что навек всех роз узор поблек,
Я слушал голос тот, что быть твоим не мог…
Подруга, берегись волшебницы чудесной,
Ей злые колдовства и таинства известны,
И я видал в лесу однажды, как она
Плясала с флейтою в зубах, обнажена,
И как она в хлеву, где козы спят устало,
Доила молоко тайком и украшала
Крапивой терпкой черного козла,
Который и тогда, когда она ушла,
Вдыхал ее еще нетерпеливо, словно
Любовь моя, ее вдыхавшая греховно.

Пробуждение

Со всеми птицами поющая весна,
Прохладный ветер, неба глубина
Еще неяркая, ручьев попутных пенье,
И этот шаг зимы, чей след прикосновеньем
Своих волшебных ног, Весна, стираешь ты,
Печаль, дарящая последний взгляд мечты
Любви, в объятьи с жизнию сплетенной,
Которая то плачет восхищенно,
То улыбается неясным снам своим;
Все, что из грозного рождается иным:
Ручей из диких скал, весна из зимней бури;
Надежда юная, следящая в лазури,
Как часа светлого сверкающий полет
Час в перьях ворона настигнет и убьет;
Все это: солнце, травы, воды, зори,
Прохладный ветер с легким лесом в споре -
Все это кто-то, кто проснулся жить:
Чудесный юноша, нагим смущенный быть
И на губах своих почувствовавший внятно
Природы всей как роза ароматный,
Проснувшийся с зарей, с ветрами, с пеньем струй,
Нетерпеливо-нежный поцелуй.

К Дафнису

В вечерние часы ветра свистят в дубах,
Пастух. Твой темен путь и навевает страх
На робкую овцу, барана и ягненка.
Свистящий вихрь проник в отверстья флейты тонкой.
И, некогда тобой целованный, тростник
Теперь кусаешь ты. Искривленный, поник
Корявый ствол лозы с засохшими листами.
Твой путь расходится теперь двумя путями.
И вот уж мысль твоя колеблется опять,
Как если б ты хотел свой голос услыхать
В том эхе, что его звало и воскресило
Таким испуганным, далеким и унылым,
И защищающим от двух волчиц седых
Раскаянья - овец былых часов своих…
И это - вместо тех дорог, куда с собою
Мечты твои, скользя веселой чередою,
Зовут тебя в лучах заката, уходя
К весне, сверкающей от первого дождя,
К надежде и заре, цветущей в небе звонком, -
С бараном медленным и ласковым ягненком.

Надпись на закрытой двери

Врата широкие с победным изваяньем,
Через которые мое воспоминанье
Проходит тихо в пурпурном плаще,
Гроздь, льющая свой сок в сжимающей руке,
Блеск гордости моей на бронзовой медали,
Высокая скала, с которой ясны дали,
Корабль, омытый пеною в морях,
Бег колесниц, с конями на дыбах,
Кусающими удила тугие,
Костер горящий, женщины нагие,
Меж кипарисов - стадо лебедей,
Сон золотых дворцов в конце аллей,
В воде озер - небес лазурных отраженье,
И тирсов, и мечей, и факелов сплетенье,
Шаги, водившие на берег иль в луга.
Рука с оружьем, в стремени нога,
Лаврового венка вокруг чела извивы,
И в медленных рассветов час ленивый
Крик бронзовой трубы - не стоят в жизни сей
Одной твоей улыбки прошлых дней.

Вступление

Пусть волосы твои, о странница, сомнут
Морские вихри, я на берегу
Таинственно со сном сплету воспоминанье.
О, тень любимая, тебе в моем сознаньи
Твое отсутствие - бессмертие дало.
Ты в прошлом улыбаешься светло.
И я тебя воспеть хочу пред морем шумным
В воспоминании об ожерельи чудном
Из всех каменьев блещущих твоих,
И, звук за звуком, ты увидишь их:
Рубин, топазом пламенным зажженный,
Иль, терпкий, изумруд в его волшбе зеленой,
Бриллиант и, жирный, близ него опал.
Затем, что в звуках тех, что к ним я подыскал,
Я посвящаю тайным этим пеньем
Отверстий флейты семь - семи твоим каменьям.

Неумелые подарки

Ни яркие цветы, ни тихий зов свирели,
Которой говорить мои уста умели,
Ни пряники медовые в тени
Корзины круглой, ни голубка, ни
Заманчивый венок, что для нее плету я,
Не привлекли ко мне фавнессу молодую,
Что пляшет на опушке, при луне.
Она обнажена. В волос ее волне
Оттенок рыжеватый. И мне ясно,
Что сладость пряников ей кажется опасна,
И мщенье диких пчел за мед - ее страшит.
А в памяти ее голубка воскресит
Какой-то прежний час, во мраке бывший белым,
А пенье флейты той, которая несмело
Рассказывает ей желания мои,
Напоминает ей о брошенной в пыли,
Обветренной, отеческой и славной
Сатира коже или шкуре фавна.

Мудрость любви

Пока ты не ушел навстречу ночи вечной,
О ты, что юностью покинут был беспечной
И к старческой скамье усталостью склонен,
До резких флейт зимы прислушайся сквозь сон,
Как в осени еще поют свирели лета.
И только вдалеке замолкнет песня эта,
Как больше от тебя ничто не утаит,
Что Август Сентябрю с улыбкой говорит
И радость прежняя твоя - твоей печали.
Плоды на ветках дозревать устали.
Начало бурь, увы! в себе ветра таят.
Но ветер с бурею сегодня в дружбе спят,
И зелен лес еще, и вечер гасит светы.
Губами осени еще смеется лето
И флейты в тишине сзывают голубей.
Чем радостней заря, тем долгий день теплей,
И чем нежней душа - тем мягче вечер сонный.
Улыбка - свежесть роз дает устам влюбленным.
Вода, фонтаном бывшая, чиста.
Люби! - чтоб над тобой на небе без числа
Зажглись вечерних звезд внимательные очи,
Когда придет твой час уйти навстречу ночи.

Флейты Апреля и Сентября. II

Отдохновение

Я долго оживлял свирелями моими
Веселый пеизаж кустов и влаги синей.
Мое дыхание, послушное перстам,
И водам подражало, и листам,
И перешептыванью ветерков лукавых.
Но цвет акаций горек мне, и травы
Горьки, и терпкие часы и дни,
И то, что было призраком любви;
И зреет в медленных закатах и рассветах
Жизнь золотых плодов, дающих тот же пепел.
И лица одинаково бледны,
В воде ль они в слезах отражены,
Иль в зеркалах высоких в смехе ярком.
Эмалью ламп, как медью рукояток,
И точно факелом - стеблем цветка
Утомлена и ранена рука.
И, не изведавшие труд дороги,
Уже в крови измученные ноги…
Все вечера всем душам грусть дают.
Закаты небо, точно город, жгут,
В холодных статуях еще живут богини,
Свирель из тростника тяжеле шпаги длинной,
И не венец ли тех же самых грез -
Сорвать ли ветку пальмы или роз?

Охранительница

Сон белых лебедей на дремлющей воде,
Дыханье ветерка на тростниках в пруде,
Аллея - к вечеру с опавшими листами,
Фонтан из мрамора с певучими струями,
Ступени лестницы, дверь с маленьким ключом,
Сквозящий меж больших деревьев дом,
И ты, склоненная над пряжею своею, -
Все это: сад, деревья, глубь аллеи,
Что было радостью, что было нашим днем, -
Смех ветра, сон воды, густых ветвей излом,
И золотыми ножницами, мерно,
Тобой отрезанные нити верных
Часов, - они в твоих ведь умерли руках! -
Ничто не изменилось…; ключ в дверях
Ржавеет; ветви ив застыли в ожиданьи,
Спят лебеди, фонтан медлительней в журчаньи,
И в мраморе листвой заметена вода…
Но меж деревьев дом светлеет, как тогда,
Затем, что прежде чем покинуть для скитанья
Крыльцо, которое ведет в Воспоминанье,
И навсегда уйти во мрак лесных дорог -
Я лампу близ тебя вечернюю зажег.

Пасторальный медальон

Усталый ветер дал свою свирель фонтанам,
Что медленно поют в густой тени каштанов
Сегодня вечером. Под ними лето спит.
Его блестящий серп о жатве говорит,
Им не оконченной, и о созревшем хлебе.
Безмолвная луна взошла на ясном небе,
И, тенью белою склонясь у тихих вод,
Тростинки тонкие неслышно Нимфа рвет.
И я видал Тебя, одну из них, которой
Известно, как сомкнуть навстречу ночи скорой,
Чтоб тенью мирною рожденный день был тих,
Свирели серебро с зарею уст своих.

Верные тени

С тобой, любимая, вошедшей в сновиденья
Неясным обликом, что мог назваться б тенью,
Когда б уже во мне не умер голос твой,
Неразлучимые, всегда, везде со мной,
Родные, близкие, друг перед другом стоя,
Одно - с улыбкою, в слезах еще - другое,
И говорящие друг с другом в тишине, -
В сплетеньи дружных рук еще живут во мне
Желанье Смерти и желанье Счастья…
Свидетели, чью не избегну власть я,
Во сне и наяву они всегда за мной
Крадутся… И один из них стучит клюкой
По плитам сумрачным, что кроются цветами,
Как только лишь другой коснется их ногами.

Осенний час

Мой дом недалеко, за небольшим холмом.
Тростинки смотрятся в мой тихий водоем,
В час утра - голубой, и желтый - в час заката.
Задета заступом, светло звенит лопата.
День кончен трудовой, и заступ между плеч
Горит, как добрый и прохладный меч.
И капли светлые стекают с лейки мшистой.
Моя дремота - тот цветок душистый,
Которым в тишине сама собой она
За горечь или сладость названа.
Ложится тень. Тропа белеет меж кустами.
Деревья клонятся, тяжелые плодами.
Под гроздьями - лозы сгибается излом.
А осень уж вблизи, за небольшим холмом.
Она идет, и с ней придется над куртиной
Лопату с лейкою сменить серпом с корзиной,
И грозди срезывать, и стряхивать плоды,
И видеть в зеркале чернеющей воды
Спор ветра гневного с листами золотыми
И ласточки отлет, бегущей вслед за ними.

Ярмо

Я гнев твой догоню и гордость побежу:
В фонтан, поющий мне, в который я гляжу,
Улыбку глаз моих во встречном видя взоре,
Я руки опускал, а ноги вымыл в море,
И ветер мне лицо овеял, и я так
Спокоен, как заря, что победила мрак,
И чист ветрами, морем и фонтаном.
Я догоню тебя и гнев сломлю упрямый.
И, несмотря на медь твоих волос, на глаз
Надменность, пламя уст и грудь, что быть могла б
Достойным образцом для статуи Победы,
Все древние труды у ног моих изведав,
Певучей прялкою своей утомлена,
Рукой, узнавшею укол веретена,
Ты будешь на полу играть смиренно, днями,
Из яшмы разноцветными камнями.

Призыв прошлого

Рука, коснувшись вас, как судорогой сжата,
О, вазы из оникса и агата,
В которых пепел свой таит любовь моя!
О, урны скорбные, что взвешиваю я,
Орнамент и узор улыбкой не встречая,
О, прошлое мое, с которым я вдыхаю
Все яды старые, чей сладостный бальзам
Воспоминание вливает в вены нам,
За каплей каплю медленно считая…
И только их одних с ним вместе ощущая,
Гляжу и вижу, там, в высоких окнах,
Тень кипариса черного на розах.

Аллегория

Я в круглом зеркале, лицом к лицу с собой,
Встречала, бронзовой гирляндой обвитой,
Смех радости моей и смех моей печали,
И так же я нашла ту, что мечты искали
В словах моих, в шагах по вянущим листам -
Во всем, что память повторяет нам
И тишина внушает нашей тени.
И вот уже опять меж бронзовых плетений
Моими же глядит в мои глаза она.
О, тайна странная - быть двое и одна,
Испуганная я с испуганною тою!
О, одиночество, где каждая одною
Была, и чтоб себя увидеть подошла,
И чтобы ближе быть одежды все сняла.
И знаю я теперь, Сестра фонтанов чистых
Улыбку навсегда моих очей лучистых,
Вокруг которых слава уж сплела
Гирлянду, что венком замкнется вкруг чела,
И стоя пред собой, познавшею другую,
Все дни мои судьбе как жертву приношу я.

После леса и моря

Мой дом - он так же тих, как в те былые дни,
Когда желания и молодость мои
Его покинули, но вот и возвращенье
Мое уже зажгло сегодня лампу, тенью
Обрисовавшую мой образ близ меня,
Склоненный у камина без огня,
В раздумьи тягостном и без привета старым
Богам. Неверящий - я не взываю к ларам,
Во мне уж умерли улыбки ваших уст,
Богини, и очаг мой омертвелый пуст.
И знаю я, видав все страны в мире целом,
Что нимфа - женщина своим холодным телом,
Что фавны - маски лишь, которыми смешат
Нас карлики с копытами ослят,
А в день, когда в ладье я плыл навстречу пенью
Наяд, чья тихая судьба среди смятенья
Казалась мне такой желанною судьбой,
Я видел, как они кусались меж собой.

Реликвии

От жизни всей моей, от всей судьбы бездонной, -
Душистой связки трав, судьбою расплетенной,
Чья пыль и семена в годов грядущих тьму
Развеяны уже ветрами, - ничему
Не сохраниться здесь; и будущее лето
Не будет даже знать, кто был на ниве этой
Жнецом, которого сменяет жнец другой.
Другой! Которому уж осень под лозой
Тяжелый виноград румянит равнодушно,
Который, вечеру своей судьбы послушный.
Найдет среди травы, где лишь фонтан звенит,
Ту урну скорбную, где серый пепел спит,
Рукой, рассыпавшей его, не ощущенный,
Да флейты две, лежащие скрещенно
На маске восковой, чей взор угасший пуст
Со стершейся почти улыбкой тонких уст.

Метаморфоза

Жизнь розой алою до губ твоих дошла.
О, будь движеньем тем, чьей статуей была!
Цветы сплетаются на плитах пьедестала,
Заря улыбкою зажгла порыв металла,
И бронза, что твоим желает телом быть,
Светлеет. О, сойдем, восставшая, испить
К реке таинственной со светлыми струями!
Весна душистая воркует голубями
Вокруг того изображенья, в ком,
Съедаемом и ржавчиной и мхом,
Утомлена печалью жизни целой,
Судьба твоя себя запечатлела.
Но вот разрушено немое колдовство.
В движеньи трепетном порыва своего
Ты в упоении касаешься губами
Тех роз, что до тебя поднялись, с лепестками,
Которым жизнь сама свой алый цвет дает.
И вот ты просыпаешься, и вот
Встаешь и голубей к себе сзываешь скорых
Под звуки золотых свирелей, на которых
В тени душистой жизнь поет вдали
Губами цвета розовой зари.

Сожаленья

В лиловом сумраке, за изгородью мшистой,
Где колкие шипы сменили цвет душистый,
Надменный, с факелом горящим и мечом,
Сегодня Гнев прошел, и вслед за ним, вдвоем,
Шли Гордость с Ненавистью, и, тропой одною,
Любовь, мне сделавшая знак рукою:
Я видел и я мог последовать за ней.
Звон медленных часов из комнаты моей
Сквозь дверь открытую мне слышен. Все чернее
Тень кипариса на песке аллеи;
И вся прохлада тихих вечеров
Пришла ко мне опять с благоуханьем мхов;
И думал я в тиши душистой и покорной
О флейте золотой моей и флейте черной
И о хрустальном кубке, чьи края
Фонтана серебрит студеная струя,
И видел вкруг себя все то, что так знакомо:
Аллею узкую, дверь маленького дома,
Однообразность жизни…, - и о том,
Что лишь любовь одна в мой не входила дом,
Я плакал, потому что даже флейты сами
Печальны иногда тому, кто вечерами
Идет в безмолвьи тех покинутых садов,
Где смолк фонтана плеск меж вянущих кустов.

Героида

Когда, сорвав цветок на золотом стебле,
Что должен тот вдыхать, кто, все вернув земле,
Спуститься поклялся в Эреб за Эвридикой,
Не устрашась опять меж скал пещеры дикой
Увидеть женщиной ту тень, что он любил, -
Я реку переплыл и голубей вскормил,
К надежде звавших и к любви летевших,
Остановился я в лесу, уже темневшем,
И ждал, чтоб встала ночь перед судьбой моей,
Не давшей ни цветов, ни белых голубей
Желанью рук моих, ни даже этой тени,
Что, не ответив мне, спустилась по ступеням,
Надежду и любовь с собою уведя.
Уже настала ночь, когда сквозь ветви я
Увидел кузницы мигающее пламя,
Где в искрах и дыму, взвивавшемся клубами,
Ковали на огне певучие мечи.
И я схватил один, и ветвь, что им в ночи
Отсек я, золотом вспоенная и снами,
Уж больше никогда не расцветет цветами.
И белых голубей убил я и потом
Все тем же, в темноте сверкающим, мечом
Таинственную тень пронзил я, сам не зная
За что, и с этих пор душа моя немая -
Та одержимая, что здесь по берегам
Блуждает, пагубна цветам и голубям.

Странник

В мой дом покинутый, чья дверь закрыта мною,
Где лампа умерла и спит камин с золою,
Когда устану я бродить среди равнин,
Вернусь я, чтоб зажечь и лампу и камин.
Леса вокруг него так дики и огромны,
Что время к осени клониться будет темной,
Когда мои шаги разбудят у ворот
То эхо легкое, что им ответ дает.
Но я боюсь узнать, что, растоптав куртины,
Сатиры выпили хранившиеся вина,
Что фавны пьяные в саду, где Май отцвел,
Украли сладкий мед и разогнали пчел,
И, вместе с розами увядшими, в фонтаны
Каменья побросали и каштаны.

Метафорическая эклога

Уж осень в глубине лиловых вечеров
От плуга отпрягла своих немых волов.
Спят воды и поля, дымящиеся мерно…
О, первые костры дают и пепел первый.
И если яркий тирс в руке сломаешь ты,
То догорят на нем и грозди и цветы,
Которыми он был овит в часы безумий,
И осень в глубине твоих ночных раздумий
Тех медленных волов от плуга отпряжет,
Которых твой порыв в него запряг… Но вот
И тень спускается, и на душе впервые
И пепел тающий, и воды золотые,
Зовущие тебя с усталых рук отмыть
Минувшее и тирс забытый превратить,
Лишенный навсегда цветов и гроздий алых,
В дорожный посох, нужный для усталых.

Ожидание

Как много было роз в саду моем в Апреле!
Но вот уже ручьи набухшие запели
Дождями первыми и первою грозой.
На балюстраду, красною лозой
Овитую, облокотясь руками,
Я вижу длинную дорогу с колеями
И слышу, Осень, близкий твой приход.
Ты молодым вином пьяна, твой шаг нетверд.
Тростинкою свирель растет у водоема
И в легком ветре ждет, напрасной и зеленой,
И пальцы, что ее отрежут, и уста,
Ей вдохновленные, чья песнь войдет, чиста,
В дворец твоих вечерних меланхолий,
О, Осень, и сплетет в звено одной неволи
Свой юношеский бред со старостью твоей,
И легкий смех своих апрельских дней
С измученного сентября рыданьем,
И нас вздохнуть заставит от сознанья,
Что все блаженное и горькое слилось,
Как этот шум дождя и этот запах роз.

Подруга

Я приношу тебе сегодня в грезах скромных
Жест медленный больших корзин, сплетенных
Из яблок золотых, из гроздий и из роз.
Заря прекраснее до полной смерти звезд.
И меж цветов прекрасней плод медовый.
Вот холст тончайший, пурпурно-лиловый,
Терпеньем сотканный и зорь и вечеров,
И теми прялками, которыми без слов
Трудолюбивые и скромные разумны.
Вот длинное весло, что в битве с морем шумным
Омыто пеною - земле вернулось вновь.
Вот в чаше молоко, горячее как кровь,
Прекрасные для тех, кто их имеет право
Вкусить от уст любви, иль на груди у славы.
Я в гордости моей еще несу тебе
Мой гнев, кусающий себя в слепой борьбе.
О, светлое дитя. Иного не имея,
Одни лишь помыслы мои дарю тебе я:
Созревшие плоды, корзин изгиб витой,
Весло покорное, немного славы той,
Которой пенится в час гнева сердце это, -
И ясную любовь, что в пурпур мной одета.

Отпечаток

Те дети далеко, какими от весны
Почти до летних дней с тобою были мы.
Ты - в памяти моей и я - в воспоминаньи
Твоем - мы вместе оба, и сознанье
Былого между нами - как вода.
Я наклоняюсь и смотрю туда,
И вижу облака, и неба отблеск нежный,
И листья, и тебя в тунике белоснежной,
Смеющейся тому, что образ легкий твой
Водою опрокинут, и такой
Далекой, маленькой, какими лишь бывали
Черты богини на ее медали,
Как будто б и твои далекие черты
Запечатлелись в яхонте, о ты,
Живущая во мне все ближе, все яснее,
Богиня памятью очерченной камеи!
Твой образ навсегда со мною, оттого,
Что мне была дана дрожь тела твоего,
А губ твоих едва заметные улыбки
Дарили мне часы и гордости и пытки
Под неба звездного иль мрачного шатром.
С цепями тяжкими любовь вошла в мой дом.
И так же, как и жизнь, душа моя страдала
Тем, что она всегда смеялась иль рыдала,
Послушная уму, которым правит страх.
И если образ твой порой в моих глазах
Еще является, он выточен едва ли
В иной, чем бронзовой иль мраморной, медали,
Где все, что так еще неясно было в нем,
Едва намечено гадающим резцом
И где случайность лишь удара при ваяньи
Дает губам изгиб улыбки иль рыданья.

Барельеф для гробницы

Надежда и Любовь шли вместе вдоль реки.
Надежда! и у ног ее цветут цветки,
И яркие лучи смеются в складках светлых
Одежды, сотканной из помыслов заветных,
Прозрачной до того, что сквозь нее видна
И стана женственность, и кожи белизна.
Улыбка на губах играет, но порою
Земля скользит уже под слабою ногою,
И хоть любовь ее поддерживает, но
Пройти им до конца вдвоем не суждено.
То море, где река теряется, далеко.
И прежде чем заря подымется с востока,
В одежде все еще сверкающей своей
Надежда, догорев, погаснет вместе с ней.
И ты сожжешь ее своими же руками,
Любовь! сберешь золу, когда потухнет пламя,
И в урне глиняной и миртом обвитой
С собою унесешь, сливаясь с темнотой.

Послушную свирель брала моя рука. 
Мое дыхание в отверстья тростника 
Входило смехом, чтоб уйти рыданьем. 
Я наблюдал в воде фонтана умиранье 
Осенних листьев, забывая тот 
Лавровый куст, что ввек не отцветет. 
И в стаде у меня, расхищенном богами, 
Священный пасся конь с поникшими крылами. 
Но как-то, за узду его схватив рукой, 
Обломки бросил я в фонтан свирели той 
И посох отломил с куста у влаги сонной, 
Тяжелый - будущим, надеждою - зеленый, 
И вместе мы сквозь лес темнеющий прошли 
К долине и к реке, сверкающим вдали. 
И там увидел я, как зажженный лучами 
И алый весь от них, как радостное пламя, 
Священный конь раскрыл огромных крыльев взмах 
И, посох нюхая, что я держал в руках, 
Кидаясь в долгий путь к неведомому морю, 
Поднялся на дыбы навстречу новым зорям. 

Побеги флейты

Ваза

В прозрачном воздухе звенел мой тяжкий молот.
Я видел реку, сад фруктовый,
До леса дальнего поля,
Под небом, что синело с каждым часом
И лиловело к самому закату.
Тогда лишь только подымался я
И члены расправлял, содеянным счастливый,
Устав сидеть с рассвета до заката
Пред глыбой мрамора, в которой я
Высокой вазы высекал края,
Что под ударом тяжкого металла
В прозрачном воздухе так радостно звучала.

Прекрасная, она уже росла,
Она рождалась из простого камня,
Бесформенная в стройности своей.
И ждал я,
Уже не прикасаясь больше к ней,
С тревожными от праздности руками,
Смотря направо и налево днями,
Пугаясь шума около себя.
Струя,
Не умолкая, плакала в фонтане.
В тишине
Я слышал, как вдали, в саду темневшем,
С деревьев мерно падали плоды;
Я аромат вдыхал цветов истлевших,
Что легкий ветер приносил с собой.
Порой -
Как будто кто-то говорил, казалось.
А как-то раз, когда не спалось,
Услышал я за полем и рекой
Свирели пенье.
В один из дней
Среди осенних, золотых ветвей,
Рыжеволосого и пляшущего плавно,
Я видел фавна.
Его же как-то раз увидел я
Из леса вышедшего и у пня
Нацелившегося рогами
На бабочку, что там кружилась над цветами.

И как-то раз еще увидел я,
Как переплыл кентавр огромный реку.
По шерсти лошади и коже человека
Вода струилась. Стоя в камышах,
Он воздух потянул ноздрями и, заржав,
Уплыл обратно. След копыт с утра
В траве нашел я.

Женщины нагие
Далеко, в глубине пустого поля,
Прошли, неся цветы в руках своих.
И у фонтана встретил раз троих.
Одна из них - она была нагая -
Сказала мне: запечатлей на камне
Мечту о теле трепетном моем
И отразиться в нем улыбкой дай мне.
Смотри на мерный танец, что втроем
С моими сестрами веселыми сплела я,
Вокруг
Тебя кружа его и расплетая…

И я почувствовал прикосновенье губ.

Тогда огромный сад, и спящий лес, и дали
Каким-то трепетом нежданным задрожали.
Фонтан потек живей проснувшейся струей.
Три нимфы медленно кружились предо мной,
И пенье слышалось за садом и рекою,
И фавны рыжие из леса шли толпою,
И, воздух потряся ударом ног своих,
Кентавры пронеслись, и на спине у них,
Хромые от укусов пчел, сидели
Сатиры пьяные, обмотанные хмелем.
И морды жесткие и алых губ пятно
Сливались поцелуями в одно.
И пестрый хоровод в своем разгуле диком -
Сандальи и хвосты, копыта и туники -
Кружился в исступленьи предо мной,
На вазу заносившего рукой
Вселенской жизни мощное биенье.

Дыхание земли созревшей опьяненьем
Прокрадывалось в мозг, и в запахе цветов,
И гроздий давленых, и пляшущих козлов,
Под топанье копыт, повторенное эхом
Сквозь вихрь движенья и сквозь всплески смеха -
Я в мраморе спокойном высекал
Все то, что вкруг себя я видел и слыхал;
И между жарких тел, и острых испарений,
И ржанья дикого, и воплей, и движений -
Все время ощущал на пальцах этих рук
То злобных пастей храп, то поцелуи губ…

Вечерний сумрак пал и ум сковал дремотой.

Мой бред погас во мне с оконченной работой,
И завершенною в вечерней тишине
Вся, снизу доверху, явилась ваза мне,
Почти сливаясь с потускневшей далью.
И вырезанный вкруг нее спиралью
Исчезший хоровод, чей шум издалека
Едва лишь долетал на крыльях ветерка
Кружился…, с фавнами, с кентаврами, с козлами,
С нагими женщинами и Богами,
В то время как, навек теряясь в темноте,
Я проклинал зарю и плакал о мечте.

Прочь, муза! Отойди! Рукой его не тронь! 
Зерном и лаврами тобой вскормленный конь 
Не хочет больше знать твоих прикосновений, 
Ласкающих ему и шею и колени 
И в гриву темную вплетающих цветы. 
Огромный, он воспрял, горя средь темноты, 
Копытом разорвал края твоей одежды 
И к медленной заре, едва раскрывшей вежды, 
Умчался, навсегда покинув мирный сон, 
И руки нежные, которыми вскормлен, 
И поле яркое с цветами голубыми, 
Где жили девять Муз и где он рядом с ними 
С лаврового куста листву щипал не раз. 
Умчался! Ясный след твоих копыт, Пегас, 
Остался навсегда на тростниках и глине. 
В ущельи пастухи и пастыри в долине 
Дрожали, увидав прыжки его и бег. 
И, не успев закрыть им ослепленных век, 
Жнецы и виноградари следили, 
Как он вздымал излом своих огромных крылий, 
То нежным серебром, то золотом горя. 
Ты видела его, рассветная заря! 
Ты, небо звездное, видало! - в трепетаньи 
Наполнившего лес своим могучим ржаньем, 
Кидавшегося ввысь, к лазури голубой, 
И к морю шумному, где радостный прибой 
Возносит гребни волн, что на него похожи, 
Направившего бег стремительный, чтоб в дрожи 
И в мыле от своей погони, на бегу 
Остановиться вдруг на самом берегу, 
Где волны гневными ломаются скалами, 
И тихо овевать прозрачными крылами, 
Что свежие ветра вздувают пылью пен, 
Дитя, рожденное от моря и сирен. 

Плата

Я, тень минувшего, и ты, жилец земли,
Мы будем говорить с двух берегов реки,
Что продолжает течь меж нашею судьбою.
Скажи мне, так же ли проснулось все весною?
Как раньше, на лозе алеет виноград,
Павлины так же ли по вечерам кричат
И петухи поют все так же ль в час рассвета?
Белы ли лебеди, жужжат ли пчелы летом?
Звездами яркими горят ли вечера?
В деревьях и кустах играют ли ветра,
То ослепленные, внезапные и злые,
То ласковые, нежные, такие,
Которым рады лишь и лист, и спелый плод.
Скажи, все так же ли вода в фонтанах бьет,
Все так же ли плоды висят в саду фруктовом
И монотонный год сменен таким же новым,
С Апрелем радостным и Августом глухим,
Что спит в густой тени и не разбужен им?
Скажи, поют еще свирели за рекою,
Такие нежные, что песнею такою
Согреты и рассвет, и медленный закат?
О, расскажи же мне про голубей, про сад,
Про сладкую любовь, которой в полдень лета
Смеются женщины, что для нее раздеты,
Про груди круглые, про яркие уста,
Про все, чем жизнь была мне так отрадна та!
Про кудри - день и ночь! - про бедра, что на ложе
С амфорой белою и светлой лирой схожи,
Про все, что Божество, и Жизнь, и Красота!
– Но я боюсь, что ты, которого судьба
На берег той реки, откуда нет возврата,
Лишь с камнем, поднятым в руке заместо злата,
И молчаливого с собою привела,
Не знал того, чем мне та жизнь была мила,
Того, что я любил и не забыл, тоскуя,
Что были для тебя уста без поцелуя,
Без смеха голоса, без запаха цветы,
Без певчих птиц рассвет весенний, - если ты,
Чтоб реку переплыть, что темною волною
Уж ног касается твоих, не взял с собою
Ни ценную монету, где видна
Судьбы таинственной печать и письмена,
Иль, чтоб смягчить Харона взгляд суровый,
Цветок божественный или венок лавровый.

Остров

На мягком берегу все тихо утром рано.
Репейник с берега и волны с океана
Друг другу хлопья шлют цветов своих и пен.
Здесь якорем корабль - там пашней плуг взят в плен,
Волна колышется, как поле на рассвете,
Корзина тяжела - полны уловом сети,
Каштаны на ежа похожи шелухой,
Морские травы чьею-то рукой
Невидимой расчесаны умело,
И из зеленых вод, где ты купаешь тело,
Сирена синяя всплывает и встает,
И в раковине, где весь океан поет,
Я слышу, то прибой, то гул подъятой нови,
Тот голос двойственный, что тайной дан любови.

Пожелания

С тобою мы идем дорогою одною
С тенями встретиться, что тою же тропою
Предупредили нас сегодня поутру.
Ты горлицу несешь, я - черную сову,
Серебряную ты свирель, я - золотую.
И все смеешься ты, хотя уже молчу я,
И шаг за шагом вновь на бархате песка
Мы оставляем след двойного каблука,
И плачется сова, и горлица воркует,
И зеркало твое - фонтан, в котором пью я,
И нежная любовь, в чьих крыльях то закат,
То яркая заря, сменяяся, горят,
Приходит, чтобы сесть навеки между нами,
И наших жарких уст касается губами.
А после, легкою иль тою, что трудна,
Дорогой, нас ведет, вдвоем, во времена,
Где весны старятся и осень сроки множит.
Но та любовь, что нам смеялась раньше, все же
Нам улыбается, нам и свирелям дней.
Твоей серебряной и золотой моей.
И отражать ничто не запретит фонтану,
Когда с тобою я в него смотреться стану,
Среди серебряной листвы и золотой
Во влаге дремлющей, чей тающий покой
Сомнут и взбороздят ветров осенних стоны,
На седине висков - венок всегда зеленый.

Посетительница

Спокойный дом в саду за крепкою оградой,
Созревшие плоды с водой студеной рядом,
Что отражаются на мраморе стола,
Дорогу узкую, что к берегу вела
Морскому по холмам песчанистым и мшистым,
И все, что сделало мой смех простым и чистым,
Которым только тот отмечен, кто в судьбе
Своей иных вещей не пожелал себе,
Как голубой фонтан, цветами окруженный,
Как гроздь янтарную на ветке отягченной,
Как нежных горестей немного и любви,
И дни, похожие на все былые дни…
Все это понял я, Любовь, когда впервые
Явилась ты, плоды вкусила золотые,
Отведала воды, и села, и крылом
Божественным своим мой осенила дом.

Священные фонтаны

В воспоминании сей кубок сохрани
О всех фонтанах тех, каких в былые дни,
Греховны иль чисты, твои уста касались:
О тех, что нежному Нарциссу улыбались,
О тех, что дал удар пегасовых копыт,
Об Аретузе, что к морям бежит
Струями светлыми, сливая воды эти,
Об усыпляющей, во мрак влекущей Лете,
И обо всех других, что меж полей и нив
Поют таинственно свой трепетный призыв
В неумолкающем твоем воспоминаньи.
О, сохрани навек сей кубок, и в сияньи
Сквозного хрусталя, где больше влаги нет,
Увидишь вскоре ты, как расцветет букет,
Который каждый день в таинственном виденьи
Придут вложить в него бегущие мгновенья,
Немые дочери забвенья и времен…
И каждая из них, твой посещая сон,
Касаясь пыльных плит поникшими крылами,
Всю память уберет душистыми цветами.

Время

Когтями времени убита красота.
От пенья своего уставшие уста,
Замолкнув, сохранят еще гримасу смеха.
Созвучья голоса живут и входят в эхо.
Кровь в венах всех камней сгущается в земле,
Дриада мечется в извилистом стволе,
Закаты мрамором становятся, дни - пеплом,
Амфоры - урнами, дворцы - холодным склепом,
А в ветре слышен плач тоскующей души…
И ото всей тебя, - смех, тело, кровь, - в тиши,
От сна, которым жизнь твоя была земная,
Взлетает горлица и роза цвет роняет.

Колыбель

Я в колыбель к тебе мой сын, не подошлю,
Чтоб увидать, как ты их разорвешь петлю,
Двух змей, что от яйца судьбы родились обе:
Ни чтобы испытать тебя в борьбе и злобе,
Ни чтобы наблюдать, как обовьет тебя
Чудовищ гибельных стальная чешуя,
Чью пробуждением опасность уничтожишь.
О нет! Я положу тебе, дитя, на ложе
Тот тирс, к которому их приковал Гермес,
Затем, что не Геракл, что вепря в темный лес
Загонит и убьет Стимфальских птиц, ты будешь,
И я хочу, дитя, чтоб жизнь, что ты разбудишь,
Лишь посланцу богов была посвящена,
Чтоб для тебя меха распухли от вина,
Амфоры от зерна, и чтоб твои дороги
Цветами и травой благословили боги,
И чтобы, в темный лес вступая по ночам,
Приют ты находил себе не в дубе там,
А на ветвях берез иль под листвою клена.
А в час, когда молясь, к земле колено клонишь,
На жертвенник лия наполненный фиал,
Ты не Геракла бы - Гермеса призывал.

Отъезд

И мы отправимся! Рассвет уже горит,
И ветер всколыхнул траву меж тяжких плит,
Что наши два коня, упрямо и сердито,
Давно железным бьют и золотым копытом.
Из наших двух коней мой - грузен, твой - крылат.
Но Боги добрые, смеясь, соединят
Богини жребий с смертного судьбою.
В дорогу! Жертвенник пролитым кубком вспоен
И ароматами еще окурен дом.
Скорей! Сойдем с крыльца и эту дверь запрем.
Собаки провожать нас будут долгим лаем,
Затем, что в мире всем наш путь никем не знаем.
К какому вечеру, скажи мне, он идет?
Близ кладбища, увы! лавровый куст растет,
И той же, что пришли, уходим мы дорогой.
Увидим ли еще и этот двор убогий,
И стены белые, и окна, чье стекло
Дыханье ярких роз и солнца обожгло,
И пепел очага, что в долгий час разлуки
Согрел немного нам протянутые руки?
Увидим ли когда в конце аллеи той
И пруд, и тихий сад, цветами залитой,
Колодец, где скрипит веревка, ключ в беседке,
Плоды созревшие, склоняющие ветки,
И траурный бассейн, бассейн огромный, где,
Чтоб был счастливым путь наш новый, на воде
Сегодня лебедя я заколол кинжалом,
Следя, как струйками на мрамор кровь бежала.

Дом

Обвитый виноградом и плющом,
Чтоб отразиться в ней - к воде склонился дом.
Он хрупкий весь, цветущий весь и белый.
Прозрачно небо. Ласточка так смело,
Ныряя и кружа, сплетает свой полет
И в дремлющей воде внезапно предстает
Летучей мышью сумрака иного
На фоне неба мертвенно-ночного.
И пара лебедей над тенью тел своих,
Что черным призраком не покидает их, -
Два странных двойника на золоте и черни, -
Соединяют час дневной и час вечерний.

Осенний день

Приди! Вот лишний день, что через жизнь проходит
С ленивым голосом, что у ветров находит
Свой смех таинственный, а горечь слез - в ручьях.
В одежде медленной и с пальцем на губах.
Он бродит, весь в лучах сиреневого цвета.
Приди, вот лишний день с приветливым рассветом
И с тихим вечером, который свой покой
Над балюстрадой облокотит той,
Что наклоняется над спящею водою,
Покрытой бронзовой и золотой листвою.
Приди, чтоб этот день был нами проведен
Вдвоем, и к вечеру нагим предстанет он,
В слезах, что он нам был и радость и сиянье,
И принужден теперь уйти в воспоминанье.
И голос смолкнувший и полустертый след,
Сливаясь с тишиной ушедших в вечность лет,
Во влагу памяти опустятся покорно
Меж листьев золотых, что тонут в водах черных.

Призрак

К закату обернись и обернись к рассвету.
То грустью скованный, то радостью согретый,
День двойственный и странный, вновь и вновь,
То смерти молится, то требует любовь.
И вечер и заря одним пожаром красны.
Печаль - как равная пред радостью напрасной,
И кто-то, тишине доверясь иль словам,
Здесь что-то говорит, молчит о том же там.
Фонтан, что нам поет, душа в ее страданьи,
И ветер, воющий по коридорам зданья,
Кого-то за руку держа, в тени бредет.
Дорога, разделясь, уже двумя уйдет.
Река у моря дельтою разъята,
И на ее песке хранится отпечаток
Кентавра дикого раздвоенных копыт,
И скрыт под зверем бог, каким себя он мнит.
Огонь сокрытый спит в холодном сланце камня.
Все двойственно! Ты сам и плоть, и призрак тайный.
Кто знает, кем себя ты в зеркале найдешь!
И, может, голос тот, которым ты поешь,
Когда отведаешь от скорбного фонтана,
Как тень докучная и жалобная станет, -
Навеки на себя прияв твою печать, -
У запертых дверей томиться и кричать.

Эмблемы

То сожаление, что шло с тобою, днями,
С листвой увядшею и снятыми гроздями,
И за которым шли, боясь земных погонь,
Чтоб за пяту кусать или лизать ладонь,
Волчица злобная и верная борзая,
Остановилось вдруг, замолкнув и вздыхая,
Услышав ту свирель, которой смерть поет.
И вот, пока оно и слушает и ждет,
Оно, что некогда твоим же телом было
И чует кровь твою в своих текущей жилах, -
В холодный превращается гранит.
И, стоя, слушает в том эхо, что молчит,
Напев свирели той, что смолкла и которой
Оно сокрыто в плен безмолвный и тяжелый,
В то время как у ног, закованы в металл,
Все, чудится, рычат, друг - эта, недруг - та,
Одна лижа ладонь, другая пядь кусая,
Волчица медная и медная борзая.

Бой

Когда и твой корабль на каменистом бреге,
Измучив в странствии иль в радостном пробеге
Большие паруса - как пару жарких крыл,
Вонзит свой острый клюв в прибрежный мокрый ил
И веслами в траву вопьется, как когтями,
О странник, гневными измученный морями,
Чей ветер пощадить твою Судьбу не мог,
На этом острове, где разных нет дорог,
На камни иль цветы наступишь ты ногою?
Болота ль темные с зеркальной пустотою
Иль быстрые ручьи, что плачут и поют,
К себе твой легкий путь послушно привлекут?
Быть может, к вечеру войдешь ты в дом приветный,
И лампу там зажжешь, и встретишь час рассветный.
Иль, может быть, в иной, трагической судьбе,
Прельщен и разъярен опасностью в борьбе,
Ты будешь, как и он неукротимо воя,
Гнуть черному быку рога в смертельном бое?

Лампа

Я пел тебя, Весна, я в бочке жал, играя,
Твой спелый виноград, о Осень золотая!
Хотя бы сохранил на вечны времена
Свой легкий смех Апрель, а красный от вина
И листьев вянущих, и сладко утомленный
И тирсом поднятым и чашей осушенной,
За кипарисами Сентябрь молчал и спал,
Хотя бы новый сон амфоры наполнял,
Хотя бы черные по той реке, где были
Недавно белые, к нам лебеди приплыли,
Хотя б огромный лес открыл моим шагам
Пути страшнее тех, что я изведал там, -
Не буду ль все же я идти среди приветных
Теней, что посланы мне юностью заветной?
И разве я не к той свирели вновь прильну,
Которую любил я слушать в старину,
И на которой брать мои уста умели
И гаммы звонкие, и трепетные трели?
И я хочу на стол, где все плоды горьки, -
Изделие моей слабеющей руки, -
Поставить лампу глиняную тоже,
Чтоб бледный вечер мой был на рассвет похожим.

Заря

На небе, на воде, на кипарисе тонком
Оставь, не затворив ключами двери звонкой,
Павлина, голубя и спящих лебедей
И слушай, не дыша, как время меж ветвей
Стекает в тишине то медленно, то быстро, -
Песочные часы, душистая клепсидра.
И тихо отойди, чтоб эхо не поднять.
И белых лебедей оставь спокойно спать,
Под крылья головы склонивших, и павлина
На кедре царственном оставь, и на вершинах
Высоких кипарисов - голубей.
И уходи теперь. Все тихо. Лишь свежей
От приближения зари дыханье ночи.
Оставь лопату, серп и посох свой рабочий,
И лишь косу возьми, горящую крылом
Стальным, и затвори на ключ калитку в дом.
И выйди, унося в плаще своем широком,
От дома милого и очага далеко,
К проснувшейся заре, по медленным камням,
Что поступь звонкую дадут твоим шагам,
Навстречу новым дням и блеску солнц опасных,
Стального, с клювом злым и гребнем красным,
Что клохчет, хохлится, но спит еще пока,
Со злато-медным криком петуха.

Морская эклога

1. Человек

Раз в бороде моей уж серебрится нить,
Я сесть хочу себе позволить, чтоб испить
От светлого ручья на берегу зеленом.
Раз прялки быстрые и спицы легким звоном
Своим безмолвный мой не наполняют дом,
Открытый сумраку, что уж хозяин в нем,
Раз нет такой руки, которая бы нежно
Зашила мне края разорванной одежды
И на могильный склеп мне принесла цветы,
Раз нет песку в часах и лампы все пусты,
И вечер сумрачный свой бег еще ускорит, -
Я сесть хочу в тени перед спокойным морем,
На жертвенник, увы, повесив светлый меч,
Которым прежде я на пир безумных сеч
Стада живых людей водил, пастух кровавый!
Я слышал дикий вопль победы, клики славы,
Что крылья распускают на ветру,
Вдыхая мощь свою в металл огромных труб.
И вот, устав от битв, от бурь, от пробужденья
С зарею раннею и от ночного бденья,
От страшных мертвецов, приявших страшный сон,
И в черном небе реющих знамен, -
Пришел я отдохнуть теперь сюда, к фонтану,
Где пенье тихое я слышу флейты Пана,
Сатиров пляшуших на маленьком лугу,
А дальше, на морском, пустынном берегу
Таинственную песнь, что в раковинах сонных
Поют луне на отмелях тритоны.

2. Сатир

Все жалобы твои я слышал, человек.
Услышь теперь мои. Я от богов навек
В наследье получил и длинный тирс и флейту.
Цвет смуглых щек моих и рук - смешенье цвета
Осенних гроздей и весенних роз,
А лето вкруг рогов листвою обвилось.
Мой рот гримасой стал от жажды поцелуя,
Уж вместо божества козла в себе ношу я,
Мой смех беззубым стал и весь в морщинах рот,
Погоня злит меня, сон - отдых не дает,
Мешают ветви мне, пугают непогоды,
Когда на пасеку, на сладкий запах меда
Крадусь я - на меня кидается пчела.
Лук ломится в руке и не летит стрела.
Тирс - надвое разбит, и эхо, что, бывало,
Меня звало к себе - теперь смеяться стало.
Дриаду не найти, а нимфу не догнать.
Ручьи дразнят меня, а птицы любят спать
На двух моих рогах. В моей свирели нету
Для песни нот иной, чем для печальной этой,
Я стал почти слепым. В лесу иль на лугу
Нагую обхватить я нимфу не могу,
Лишь воздух я ловлю дрожащими руками.
Года мои идут, неслышно, дни за днями,
И вечер близок мой, и я уж отдаю
Тому, кто весел - тирс, кто юн - свирель мою.
Близь твоего меча, что вдет в ножны тобою,
Позволь повесить их слабеющей рукою
И дай испить воды в фонтане, а потом,
Немного отдохнув, мы встанем и пойдем
К морскому берегу, где на зеленом иле
Тритоны, что ни вин, ни мяса не вкусили,
Под шум огромных волн, что возле них гудят,
На раковине золотой трубят.

3. Тритон

Ты, с бородой седой, ты, с бородою рыжей,
Зачем мой старый сон пришли нарушить вы же?
Я не украл у вас ни гроздий, ни плодов,
Зачем же вы пришли нарушить время снов
Тритона старого, что на песке у моря
Лежит, ни с временем, ни с волнами не споря?
Оставьте же меня! Пусть новые, увы,
Придут заместо тех, кем были я и вы,
Такие ж смелые, такие же нагие,
Кораллы яркие и перлы дорогие
Нырнувшие найти на темной глубине.
Я молод, как они, был прежде: на спине
Дельфина я скакал по водяным просторам,
Сирен преследуя и настигая скоро.
Но старость уж и к ним лукаво подошла,
Измяла чешую и косы расплела,
А тело нежное ветрами искусала.
В их рыжих волосах уж много белых стало.
Все смертно, человек судьбой к земле склонен,
И Боги спотыкаются, как он.
Час, вылетев пчелой, осой вернется в улей...
Сатиры старые в лесах своих уснули,
И дремлющий тритон, скучая на песке,
С усильем голову покоит на руке.
Все те же самые приливы и отливы
Ко всем, кто умерли, уносят всех, кто живы…
И тою же судьбой отделены навек
От человека - Бог, от Бога - человек.
Не умерев, в волнах еще живут сирены,
И нежные тела опять ваяет пена,
И люди в будущем опять увидят их,
И гoлоса того, что невозвратно стих,
Уже я слышу вновь воскреснувшее пенье
В дыхании ветров и тяжких волн биеньи.
И чтобы заглушить отчаянье мое
И голос дальний тот, что плачет и поет,
Я раковину бледно-золотую
Хватаю и в нее безудержно трублю я.

Приговор

Прислушайся на том медлительном пороге,
Что сделают потом развалинами боги,
К тем, что идут от зорь и говорят в тени,
Затем, что и пути знакомы им, и дни.
Без грозди - длинный тирс лишь посох узловатый,
И маска, снятая с улыбкой виноватой,
Переживает смех, что некогда под ней
Звучал, и долгий дождь в теченье многих дней
Со щек бестрепетных румянца глянц смывает,
И страшен взгляд пустой, которым не взирает
Никто. Исчезнувши, козла оставит фавн,
Что подражать ему пытается, привстав,
В фонтане плачущем навеки нимфа скрыта,
Ступенью мрамор стал, а серый сон гранита -
Оправа для того, кто был когда-то жив.
На гребнях бурных волн лохмотья конских грив
Всплывают, мечутся и остаются пеной.
Сгорая, факелы золой себя оденут,
И лира меж листвы могильного венка
Рогами павшего становится быка.
Доспехи старые в плуги переплавляют,
Любовь и смерть красу любую обнажают,
Поднявшись от зари, уходит к ночи день,
И эхо, даже громкое, лишь тень.
На этот раз ты тот, кто слышит эти речи,
И помни: пепел сам томит больные плечи.

Надежда

Какая б ни была вода, что ты вкушаешь,
Зеленая - пруда иль желтая - речная,
Для жажды утренней или вечерней, с ней,
О смелое дитя, всегда надежду пей!
Удача у тебя ж в твоих глазах таится,
А счастье по твоей причуде превратится
Из тени двойственной, что в теплом гроте бдит,
То в женщину, что спит, то в мужа, что стоит.
Печать со впалыми и радость с голубыми
Глазами - судьбами не счастливы своими.
Дни медленно ползут, часы бегут как сон.
Разломленный тростник в двух флейтах воскрешен.
Деревья старые отягчены плодами.
Пещера черная, что злобными глазами
Прохожим по пути не устает грозить,
И эхо и фонтан скрывает, может быть.
Тень голубя вдали на ворона похожа.
Озера, лебедей в свое приявши ложе,
Иль в лоно вод своих их взявшая река
Навеки черного дают им двойника.
Сквозная трещина на зеркале хрустальном
Морщина - смотрящим, а к ней припавшим - рана.
Но помни: зло ночей зарей завершено.
Надейся! Счастье лжет, что это не оно!
Смеяться будут те, что лил сегодня слезы,
И вкруг могильных урн, цветя, овьются розы.

Сосны

Сосна вслед за сосной, вступая в хор, звучит.
И вот уж целый лес и стонет и гудит,
Трагичный, потому что здешний ветер - с моря.
Он сохранил в себе и злость и привкус горя,
И, усыпляя нас, забыть не в силах он,
Что гневною зарей он где-то был рожден,
В разъятых безднах вод и злобных ветров гуле.
А в соснах стонущих, что в небе потонули,
Кидая песнь свою в проснувшуюся тьму,
Спит счастье, и во сне так явственны ему
Проклятье старое и длительная злоба -
Два призрака, что бдят и не уходят оба,
И в память ломятся, ее кусая сон.
А радость на ветвях, что в пурпурный хитон
Таинственный закат как кровью одевает,
Голубку белую собой напоминает,
Чье воркование - неслышный, слабый стон
В том красном шепоте, что в соснах повторен.

Тени прошлого

Приди! Блаженство жить в обоих нас поет!
И медленно течет усталый хоровод,
Проходит мимо нас одна вслед за другою,
Та с веткой пальмовой, та с красною лозою,
Та с урной глиняной, та с кубком золотым,
Та за рога таща, бранясь и споря с ним,
Козла огромного и с бородою рыжей,
Что связку лопухов и трав пахучих лижет.
Та медленно идя по рощам и холмам,
Та около пруда склоняясь к лебедям,
Та радостно смеясь, та в неутешном горе,
Та из лесу идя, та направляясь к морю.
И все, когда восток позолотит рассвет,
Безмолвно шествуя одна другой вослед, -
И та, что гроздь несет, и та, что ветвь срывает,
И та, что в кубке пьет, - исчезнут, оставляя
В безмолвной памяти, где сны их сберегут,
Улыбки грустные своих усталых губ.

Укушенный Амур

Немая статуя Амура выше роз,
Чье пиршество вокруг гранита обвилось,
Подобное устам, таинственно-прекрасным,
Душистым, окровавленным и красным,
От солнца - пьяным, и от ночи - злым.
И слыша, как фонтан поет приветно им,
Задумчивый божок, среди цветов скучая
Нагою статуей, капризно прижимает
Ребенка палец к женственным губам.
Воркуют голуби. Павлин по временам
Свой распускает хвост. В лесу кричат олени.
Уж осень листья рвет на воды и ступени.
Рыдает ветер. Мерзнет пруд. Зима.
Роз нет уже давно, и статуя сама,
Лишившись нежных уз, дышавших лепестками,
Под ветром яростным и злобными дождями
Дрожит и чувствует, как снизу на нее
Ползет упругий плющ, впивая острие
Своих холодных жал, чтоб после, как змеями,
Овиться вкруг нее - и задушить ветвями.

Прорицание

Чтоб возвестить тебе грядущих дней судьбу,
И флейту я возьму, и гневную трубу.
Пусть лавры обовьют твое чело короной,
Пусть на груди твоей свирепая Горгона
Свой страшный явит лик среди гудящих змей,
Что, изумрудные, на голове у ней.
Пусть будешь ты держать, ей потрясая дико,
Воинственный цветок, губительную пику.
Но пусть твоя нога в сандальи будет той,
Что молодой пастух, придя на водопой,
Под песнь свирели вырезал из кожи, -
Затем, что Мудрость - быть простым и гордым тоже,
Надменным на заре и к вечеру - благим,
И воду лить и кровь, одно вслед за другим,
Соединять броню с одеждою смиренной
И посох пастырский со шпагой дерзновенной,
И на путях судьбы, где пепл и дождь печать
Незримую кладут на вещи, сочетать
Под пикой колющей и бьющими кнутами,
Под солнцем жалящим и долгими дождями,
Под властью пастуха иль амазонки злой, -
С огромным табуном, летящим в мрак ночной,
Немое шествие среди сырых туманов
Пугливых коз, овец и медленных баранов.

Изгнанник

Свой пепел прокляну, раз вы прокляли тело!
И только в сад сойду, где все отзеленело,
Чтобы в последний раз его увидеть вновь.
Дорога белая меж пашен и холмов
Указывает мне последний столб и камень.
Уж небо бледными покрылося звездами,
И ветер начал мой оплакивать уход,
Пруд смотрит мне в глаза зеркальной гладью вод,
И каждый куст ко мне протягивает ветки,
А дерево плоды, и предлагают крепкий
Мне посох для моих неведомых дорог.
Уж фляга на боку и на спине мешок;
Сандальи на ноги уставшие одеты,
И плащ колышется от стонущего ветра.
Скамья, что я любил, уж мохом поросла,
Засов упрям, дверь тяжела и зла.
Все голуби мои вспорхнули утром рано.
И в дремлющий бассейн замолкшего фонтана
Последние цветы и ключ бросаю свой,
И в темную страну, куда уходит все,
Беру, чтоб скрыть потом в ней пепел жизни бурной,
Надгробную, плющом опутанную, урну.

Приношение

Белеет низкий дом среди листвы лавровой.
Алеют персики в его саду фруктовом
И дозревает гроздь на вянущей лозе.
Лучи, врываясь внутрь сквозь щели жалюзей,
Играют на стене и пляшут по паркету.
Но пуст накрытый стол и в лампе масла нету.
И никогда ничей благословенный сон,
Истому нежную или усталость он
Не приютит уже. И даже тень немая
Твоя, о том, что жить тебе пришлось, вздыхая,
С усталым взглядом той, какою ты была
Ребенком, в этот дом ни разу не пришла.
Затем, что ты давно ушла из жизни этой
И унесла в руках, чтоб выпить в водах Леты
Забвенье и покой, мой кубок, и с собой,
Чтоб оплатить проезд на лодке роковой,
Взяла монету ты, о мудрая, и чтобы
Тебя и мрак и страх не задушили оба,
Ты не рассталась, взяв и их в долину слез,
С любимой горлицей и лучшею из роз.

Отпечаток

Нет у прекраснейшей, - ведь вы ее прекрасней! -
Такого облика, что я резцом напрасным
В медали глиняной и круглой начертал,
Увидев то, о чем я раньше лишь мечтал -
Прелестный образ ваш, что будет жив веками.
Гирлянда нежная замкнула вас цветами
В замолкшем трепете душистых лепестков,
И мнится: вы в воде прозрачнейших прудов
Отражены теперь, и близок миг, когда вы
Появитесь опять в лучах сладчайшей славы,
Какой моя любовь вас видит. И затем,
Чтоб нежный облик ваш не потерять совсем,
Три раза выбил я его в тройном металле, -
Медь, бронза, серебро, - чтоб трижды повторяли
Они в сиянии лучистой синевы
Улыбку вечную, какою были вы.

Сельская эпитафия

Он некогда водил дорогою знакомой
В душистые луга, где влага водоема
С журчаньем тростника свой легкий плеск сплела,
Медлительных быков и тяжкого вола,
Мигавших жалобно и пасшихся покорно.
И узкою тропой среди акаций черных
Он утром выгонял на свежий сенокос
Овец доверчивых, козлов и легких коз,
Бежавших быстро с жалобным блеяньем,
Как души, обреченные изгнанью.
И посох медленный, и серп, и тяжкий плуг
Грубее сделали ладони сильных рук,
Лозою окровавленные спелой.
В спокойных помыслах, среди простого дела
Он прожил жизнь свою. Его тяжеле шаг,
И руки медленней, и взгляд не зорок так,
И сгорблена спина - и близок час последний.
Он улья стережет на пасеке соседней.
И в час, когда закат деревья золотит,
К дверям горшечника идет он и глядит,
Как урны точит он из глины обожженной.
И скоро (приготовь последний дар Харону!)
Золой холодной жизнь его войдет
В одну из этих урн, и осень обовьет
Ее плющом серебряным, и лето
Сухое - трещиной расколет урну эту…
И ты, что близ нее проходишь, задержи
Свой шаг, приблизься к ней и ухо приложи,
И явственно твое наполнится сознанье
И шелестом листвы, и звонких пчел жужжаньем.

Двойная элегия

Я слышу плач совы, где горлицы садились,
И кровь твоя взошла цветами на могиле,
И уж оплакивать глаза устали, друг,
Твое отсутствие, в котором ты от рук
Моих внимательных и уст печальных скрылся.
Вернись! Все ждет кругом, чтоб вновь ты возвратился,
И будет радо так опять шагам твоим.
Состарившимся ты вернешься и босым,
Быть может, потому что так длинна дорога
От Стикса мрачного до нашего порога,
Где песнь поет фонтан, весь в брызгах ярких слез.

Все в доме ждет тебя, о, милый! На поднос
Серебряный и на поднос дубовый
Две чаши для тебя поставлены. Готовы
Оливки сочные, и фиги, и вино,
Засовы у дверей промаслены давно,
Чтоб для тебя они открылись, как для тени.
И лампу я возьму, и вместе по ступеням
С тобою рядом мы, рука в руке, взойдем.
И в тихой комнате, куда волшебным сном
От дальних берегов ты возвращен обратно,
Уста соединить так будет нам отрадно!
О, странник медленный, чей сон непробудим,
Я мертвым так тебя любила, что живым
Ты станешь, и тебя к прошедшему ревную.
Часы остановлю и лампу потушу я.

– Оставь звенеть часы и лампу лить истому.
И знай: еще не раз вокруг пустого дома
Цветами новыми проснется май в саду,
Но больше, чтоб испить, к фонтану не пойду…
С губами вместе смерть находят поцелуи.
Оливки с фигами возьми - их не вкушу я.
Увы! плоды для уст, в которых кровь горит,
А я живу в стране, что за морем лежит,
И телом пепел я под мраморной плитою.
Я тень. И если бы неспешною стопою
Решился я прийти в наш потемневший дом,
Где ты так ждешь меня в бессилии своем,
Руками б ты обнять мой призрак не сумела.
Ты плакала б о том, что прежде было телом,
И разве лишь тогда б узрела мой приход,
Когда бы верною душою у ворот
Небес меня ждала, и у загробной сени
Твоя любовь была б моей достойна тени.

Руины

Храм рушится, за камнем камень. Травы
По фризам стелятся и глушат архитравы -
И в твердом мраморе, где он закован был -
Тот бой, что навсегда вдвоем соединил
Кентавра дикого со смелой амазонкой -
Ломался день за днем, и вот теперь замолк он
Под бременем ветров, и вьюги, и дождей.
Не новая весна ползет из всех щелей.
Аканта нежная опять листвой покрыта,
И к богу на плечо, чья голова отбита,
Садится горлица и мед несет пчела,
Богиня павшая среди цветов легла,
Что льнут к ее губам и дремлют на ланитах.
Пусть Нимфа нежная и пусть Тритон сердитый
Ржавеют на своих медалях, - все равно:
Апрелю каждый год играть разрешено
На флейтах двух своих, рассветной и закатной.
Жизнь в прежние края опять спешит обратно,
Всегда прекрасная и улыбаясь вновь,
И снова рвать букет в поля идет любовь,
Не думая о том, что те цветы с шипами,
Которых там она касается руками,
Таят в себе одних, не признаваясь ей,
И коготь времени, и тело прошлых дней.

Зима

Оставь глухой фонарь, и посох, и сандальи.
Дождями за окном уже одеты дали
В одежду тонкую, и ветер за углом
Все с кем-то говорит о чем-то нам чужом…
Уже зима идет, замерзшею клюкою
К нам тихо в дверь стучит, что ей открыта мною,
И в старческих руках своих тебе несет,
О путник, чтобы твой отложен был уход
И ты б остался здесь еще надолго с нами, -
С их бледно-белыми и красными плодами,
В граненом хрустале, что их запечатлел, -
Ветвь можжевельника и гибкий куст омел.

Пещера

Нас было некогда три фавна в лесе позднем.
Мы крали молоко и объедали грозди
Из ивовых корзин и крынки жестяной.
Глазами желтыми и рыжей бородой,
Встречаясь им в лесу, мы девушек пугали,
Что, яблоками в нас кидая, убегали,
Пока смеялись мы пустому страху их.
Свирелью нежною в тени кустов больших
Будили утром мы спокойный сон фонтана.
Орехи грызли мы или пекли каштаны.
Лучи как золото скользили по рогам.
Смеясь глядели мы, как подражают нам
Упрямые козлы, танцуя в тихом стаде.
Хмельные осени в цветном своем наряде
И весны нежные смеялись день за днем
С апрелем радостным и хмурым сентябрем.
Но зависть и богам владетельным знакома,
Увы! и из троих, рожденных в лесе темном,
Уж двое умерли, и, по дороге той
Пройдя, ты можешь там, где спит фонтан немой,
Увидеть бюсты их на хладном пьедестале,
Что листья и плоды гирляндой увенчали,
И в памяти своей почтить их хладный прах.

Я - я живу теперь в пещере сей, бежав
И лес любимый мой, и тихую долину,
И солнце жаркое, что сладко грело спину,
И сочные поля, где летом на стогах
Любил, бывало, я лежать с цветком в зубах
И в небе голубом следить за облаками.
Покинул я и пруд с живыми тростниками,
Где флейты для себя я срезывать любил,
И изо всех, увы! лишь эту сохранил
Одну, и целый день, с восхода до захода,
Сижу, лицом во тьму, у каменного входа,
Наполнив жалобой певучею моей
Пещеры черный мрак, что отвечает ей,
И отголосок дней и снов моих весенних
Сливаю с голосом ее печальной тени.

Прохожий

Ты тем прекрасна, что любила тайно
(Не так, как смертные, что на ветру случайном
Об этом говорят, не слыша тот ответ,
Что эхо легкое им посылает вслед,
Но вся безмолвная, вся - тихое вниманье)
И землю яркую, и ветра трепетанье,
И волны быстрые, и тихие поля,
И небо звездное, и небо, где заря,
И путь, что вдоль ручья уходит с ним из плена,
И жизнь усталую, что так же как измена
Любви и месяцев бегущих - утомят
В них повторенные разлука и возврат.
Уста твои навек улыбкой озарились
Затем, что с розами окраской сходны были,
И ты прекрасна, друг, и тем, что навсегда
Надежду нежную хранят твои глаза,
И тем, что слушала так часто в роще чистой
За кипарисами смех флейты серебристой.

Мой конь, крылатый конь в густой тени дремал. 
Движением хвоста порой он задевал 
Траву. И острием моей блестящей пики 
Его коснулся я, и конь поднялся дикий 
И повернувшись на восток - заржал. 
И на него верхом вскочил я и сказал: 
Вперед! Уже заря и час рассвета близок, 
Я знаю шум дорог и тишину тропинок, 
Где камни катятся иль стелется трава. 
Вперед! Нас ждут леса, и моря синева, 
И тот фонтан, где пить мы будем в час заката, 
И сказочный дворец, где в стойлах из агата 
Хрустящий, золотой тебе готовят корм. 
И мы отправились, Пегас! Но с этих пор, 
Горя в часы зари и к ночи потухая, 
Мы остановлены дверьми, что не сломают 
Удары мощные божественных копыт. 
Засовов и замков стальных не сокрушит 
Удар моей руки и пики. И напрасно, 
От шеи до колен омыты пеной красной, 
Мы бьемся об утес преграды роковой 
И от рассветных зорь до темноты ночной 
Вздымаем в бешенстве мучительных усилий 
То мрак, то золото своих разбитых крылий. 

Надписи на 13 воротах города

На воротах для жриц

Одежды до колен приподнимите, жрицы.
На них, серебряных, холодный свет ложится
Луны, что над холмом и рощами взошла.
Свяжите волосы, разбейте зеркала,
В которые, смеясь, гляделись, отвяжите
Повязки вкруг чела и каждая возьмите
По урне, где звенит и плещет до краев
Рой золотистых пчел и черных мотыльков,
А после по двое войдите в ночь немую.
Под шепот ветерка, что край одежд волнует,
Безмолвно шествуйте вдоль площадей пустых,
Неспешно на плечах своих неся нагих
Большого идола с зелеными глазами,
Что только раз в году неспешными шагами
Вкруг городских обносите вы стен.
Но проходя назад под нами, в темноте,
Склоните головы, чтоб не задеть в незнаньи
Вверху Богини строгой изваянье.

На воротах для воинов

Высокие, теней не бойтесь, ворота!
Раскройтесь настежь, и да будет та
Рука, что затворить вас пожелает, вами ж
Отсечена, и прокляты вы сами,
Коль страх посмеет вас когда-нибудь закрыть.
Ключи от вас лежат в колодце, и забыть
Нельзя вам, что чрез вас, гремя вооруженьем,
Прошли полки мужей, не знавших пораженья,
И, яркая, мечом им указуя путь,
Нагая, быстрая, не помня отдохнуть,
Золотокрылая меж ними шла победа.
И губы каждого, ее уста изведав,
Алели раною, и алость этих губ
Звенела пчелами и медью в пеньи труб.
Рои, вошедшие, как в улья, в брони эти,
В дорогу, мед сбирать с цветов на поле сечи!
Когда же в город свой вернетесь вы назад
С Победой во главе, в сияньи пыльных лат, -
Да будет явлен вам, навеки неотмытый,
Кровавый след шагов на этих белых плитах.

На воротах для пастухов

С зарею, с первыми рассветными лучами
Жнецы и пастухи уже проходят нами,
Спеша на пастбище и начатый покос,
Перед собой гоня стада овец и коз
Или волов ведя, согбенных под ярмами.
Проносят женщины плетенки с петухами
И девушки - корзины для плодов.
От дальнего порой к отставшим слышен зов,
Иль звонко зазвенит, задев косу, лопата,
Движенья и слова спокойны, губы сжаты,
И, применяясь к ходу стада, всяк
То замедляет свой, то ускоряет шаг.
В прозрачном воздухе, где ясны очертанья,
Охрипший голос вдруг так странно схож с мычаньем,
А с блеяньем - визгливый, и когда
Пройдут, не торопясь, и люди и стада,
От топота копыт, жеванья, скрипа, храпа,
Биенья жизни той, что здесь явилась, запах
Конюшни и гумна останется один,
И легкий ветерок, поднявшийся с долин,
Заставит на гвоздях, засовах и в отверстьях
Дрожать соломинки и клочья белой шерсти.

На воротах для астрологов

Коль хочешь испытать судьбу - проснись с зарею,
И с черною своей иль белою совою
Под длинной мантией иль реющим плащом
В нечетный день покинь неслышно спящий дом,
И, выйдя, у ворот плюнь на большую жабу.
Приметы нет такой, что правдой не была бы;
В шиповнике уже намек на розу скрыт,
И заяц, что тебе твой путь перебежит,
Кукушка, что года тебе сочтет, и в поле
Трилистник, что одним листком имеет боле -
Все это признаки, чтоб легче и верней
Ты мог узнать все то, что в тьме грядущих дней
Тебя подстережет, спокойное иль злое,
Чем если б, на крыльце пустого дома стоя
Иль сидя с вечера на камне у дорог,
Чтоб убедиться, что тебе готовит рок,
Ты б стал разгадывать, что в письменах пророчит
Дождь падающих звезд на небе летней ночи.

На воротах для купцов

Привет вам, ворота, открывшиеся нам!
На маленьких ослах из отдаленных стран
Мы привезли сюда большими сундуками,
Что по ночам гранят, что вышивают днями:
Каменья яркие и пестрые шелка.
Смотри - как жемчуга блестят в моих руках!
Вот тонкие духи, вот пряности и сласти!
Нет покупателя, что б не был в нашей власти!
Чтоб всем виднее быть, мы встанем на скамью
И в лавку заманить сумеем всех свою,
И станет полн кошель и будет пуст прилавок.
И до рассвета тот, кто был хитер и ловок,
Считая барыши, не сможет отдохнуть.
Когда же двинемся опять в обратный путь,
То все мы, чтобы нас благословили Боги,
Дав быстроту ногам и охранив в дороге
От тех, что поджидать нас могут за углом,
Монеты медные в вас, каменных, вобьем.

На воротах для лицедеек 

У стен моих закрытый стал возок.
Прозрачен вечер. Цвет небес глубок.
Вокруг фонтана нимфа обегает.
Смеется фавн, и лето возвращает
В повозке старой в то же место тех,
Чьи взгляды, и движения, и смех
Возобновят опять, чудесен и прекрасен,
Мир светлых сказок и наивных басен
И игры легкие и радостные те,
Что около ручья в душистой темноте
Движеньем, знаком, возгласом и взглядом
Кентавр веселый с легкою Дриадой
В лесах возобновляют каждый год.
Взгляните же сюда! Толпа в молчаньи ждет
И смотрит на мостки доверчиво и жадно:
И через нас, для вас украшенных гирляндой,
Пройдете вы, неся цветы в своих руках,
В прозрачных туниках, и каждая, в дверях
Остановясь на миг и улыбаясь, тут же
Котурну на ноге, склонясь, затянет туже.

На воротах для куртизанок

Когда решишься ты прийти в наш город темный,
Умножишь круг сестер, прелестных и нескромных,
Что дарят красоту и ласку продают, -
Остановись еще лишь на мгновенье тут
И в ясных зеркалах, которыми мы крыты,
В последний раз на ту пришедшую взгляни ты,
Что звоном празднества и злата прельщена,
Что посылает нам далекая страна
Еще наивною и чистою, быть может,
С дыханьем диких мхов в изгибах смуглой кожи,
С оттенком осени в волне густых кудрей,
С плодами спелыми двух маленьких грудей,
А в нежном тайнике, что ведаешь одна ты,
Рисунком раковины розоватой
И ароматом, что в себе таят
Морские водоросли, лес и сад.
Но прежде, чем войти с подобными дарами
Для тех, кто их иметь желает, перед нами
Остановись на миг и, если труден шаг,
Вернись, а если нет, то да свершится так!
Откроемся тебе, и ты с веселым пеньем
С двойным своим пройдешь под нами отраженьем.

На воротах для странников

Ты, что так долго шел один с самим собою,
О странник дорогой, будь гостем здесь - от зноя
Под нами отдохни. Смахни с усталых ног
Пыль гордостью твоей испытанных дорог
И снова стань таким, каким ты был, когда ты
Свой дом покинул, юностью богатый,
Боясь лишь одного - что поздно вышел в путь.
Заря умеет ласково прильнуть
И к светлым хижинам, и к сумрачным могилам,
И все утра для тех, кто знает вечер, милы.
Забудь и трудный путь, и темные леса,
И колкие шипы, и листьев голоса,
И пепел долгих дней, истлевших под руками.
Сними намокший плащ, тяжелый за плечами.
Сломай и посох свой и флягу, - или нет:
Отдай их тем, кто в жизнь ушли тебе вослед,
Кто по пустым полям и отмелям проходят
И след твоей ноги в сыром песке находят.
Молись, чтоб небо им звездами расцвело,
Затем, что вечер уж, хотя еще светло,
И пахнет теплотой дурманящей и влажной.
И свой привет пошли тем юным и отважным,
Что, не страшась путей, намеченных едва,
Уходят в жуткий час, когда кричит сова.

На воротах для нищих

И осень и зима равно суровы к нищим,
Что бродят по дорогам и кладбищам,
Напрасно пробуя разжалобить людей.
Мы стынем и дрожим от ветра и дождей,
От стужи мерзнем мы, закутавшись в лохмотья,
И лают псы на нас из каждой подворотни,
Прохожие в лесу боятся встретить нас.
А мы добры меж тем, затем, что мы не раз
Зеленых тростников слыхали в ветре пенье
И в небе стольких звезд видали пробужденье
И гибель стольких солнц тяжелых в бездне вод.
Бродя среди камней, мы не находим тот,
Что стать бы смог для нас камином иль порогом.
Шипы нас стерегут и ранят по дорогам.
Изнеможенные, идем во тьму из тьмы,
Из всех отверженных - отверженные мы.
И ты, о город злой, напыщенный и сытый,
Купцу, наложнице и воину открытый,
Нам в злобной гордости ты закрываешь вход
Железом и свинцом окованных ворот.
Будь проклят: уходя, тебе мы кинем с бранью
Хлеб твоего скупого подаянья.

Другие переводы

Из Максима Рыльского

* * * 

А где-то есть певучий Лангедок,
Поля и рощи Франции веселой,
Где в солнце тонет каждый городок
И в виноградниках зеленых села.

И есть Марсель, где воздух чист морской,
И есть Париж, мудрец с душой гамена,
И Тараскон, где в день счастливый свой
Нам рассказал Додэ про Тартарена.

И остров есть, что осиял Шекспир,
Где Диккенс улыбался сквозь туманы,
Пока в Сибири длился снежный пир
И в глубь Сахары плыли караваны.

О, милый мир! О, виноградный сад,
Сходящие смеющиеся пары!
Благословен да будет виноград -
Осенний плод весеннего пожара!

* * * 

В горах, среди утесов и снегов,
Откуда жизнь людская не видна нам,
На небе выступает из тумана
Сосновый сруб, убежище орлов.

Пока метель наносит свой покров
И в черном гневе мечутся бураны,
Мы здесь играем в кости, варим плов
И допиваем не спеша стаканы.

Когда-то, - так нам говорит поэт, -
В такую ночь здесь отдыхал Манфред,
Чтоб снова в бой вступить с Непобедимым.

Так мы, - лишь день проснется молодой, -
Уйдем в свой путь по пропастям и льдинам,
Чтоб в кости перекинуться с судьбой.

* * * 

В полдневный час, в день сбора винограда
Ее он встретил. Торопя мула,
Она обратно ехала из сада,
Свежа, как сад, как счастье - весела.

И он спросил: «Какая бы награда
Тебя приворожить ко мне могла?»
Она ж в ответ: «Свети с утра лампаду
Киприде доброй». - Хлыст свой подняла,

Ударила мула с веселым криком,
И тот, смешно прижавши уши, мигом
Умчал ее. Лишь вьется пыль, как дым.

А он стоял, - лишь сердце билось, радо, -
И молвил: «Хорошо быть молодым
В полдневный час, в день сбора винограда».

* * * 

Розы покрыли, как снег, наше брачное ложе. Киприда
С цоколя радостный наш благословляет союз.
Мы принесем ей дары: золотистые, сладкие смоквы,
Спелый, сквозной виноград и молодых голубей.
Солнце утонет в волнах. Лепестки ароматнее станут.
Руки касаются рук, уст ожидают уста.
Дай же, богиня, нам быть совершенными в нежности нашей,
В благословенную ночь мудрого сына зачать.

Из Анри де Ренье 

 * * * 

И день окончился той желтою луною,
Что медленно плывет меж тонких тополей,
В то время как еще доносится порою
Шуршанье тростника и запах трав с полей.

Могли ли думать мы, когда дорогой длинной
Изнеможенные, брели рука в руке,
Могли ли думать мы, когда в степи пустынной
Мы оставляли след кровавый на песке,

Могли ли думать мы, когда любовь, как пламя,
Нас обреченностью мучительною жгла,
Когда погас в руках огонь, хранимый нами,
Что станет к вечеру легка его зола?!

И этот долгий день, что отошел к покою
И веет шорохом и запахом с полей,
Окончится для нас той желтою луною,
Что медленно плывет меж тонких тополей…

О вечной тайне бытия

Безумно сказочно, мучительно светло
Мне кажется всегда все то, что мной любимо.
Д. Кленовский

«Последний акмеист», «последний царскосел», «последний поэт серебряного века» - так называли Д.И.Кленовского современники, собратья по перу. Говоря о его поэзии, критики прежде всего отмечали ее глубину и цельность миросозерцания, некоторые даже упрекали в приверженности одной теме. Сам Кленовский считал это скорее достоинством и с явной обидой писал Маркову 12 мая 1959 года:
«Вы называете меня поэтом одной темы и делаете это словно бы и не в порицание, но все-таки слегка в укор. Так же высказался и Моршен, которому хочется от меня “большего разнообразия”. При оценке поэзии (именно поэзии!) это очень распространенный критический упрек, который меня всегда удручает. Как будто большинство наших поэтов не были поэтами одной темы! А если тема так объемиста, что она охватывает все то, чем дышит человек - его отношение к жизни, смерти, Богу, вселенной, - то чем же плоха эта “одна” тема?».
Этой теме Кленовский остался верен до последних дней своей жизни. Любовь ко всему сущему на земле и на небе, радость жизни и противостояние всем невзгодам, терпение и терпимость, удивление и восхищение тайнами бытия и желание познать эти тайны - вот самое главное в поэзии Кленовского. Все это он хотел донести до своих читателей, желая, чтобы и они горячо полюбили все сущее и за краткий срок, отпущенный нам на земле, насладились всеми богатствами прекрасного мира.
Надо успеть насмотреться, налюбоваться, наслушаться и надышаться, пока мы «здесь», а «там» все таинственно и не ясно, что нас ждет.

Мы стоим перед загадкой:
Что свершится с нами «там»?
Горько будет или сладко
После нашей смерти нам?
Может попросту не будет
После смерти ничего
И напрасно снится людям
Неземное торжество!..

Любите мир, каждую былинку в нем, каждую секунду бытия, как я, горячо и нежно, - как бы говорит в своей поэзии Кленовский:

Нежность душная сердце жмет
Ко всему, что живет и дышит
Норы роет и гнезда вьет, 
Плод лелеет и лист колышет
Так и взял бы весь мир себе
Крепко к сердцу прижал ликуя!..

Любовь ко всему сущему на земле привили ему, наверное, родители, в первую очередь мать, Вера Николаевна, дочь архитектора Николая Федоровича Беккера, художница-акварелистка, но также и отец, художник-пейзажист, академик живописи Иосиф Евстафьевич Крачковский. Дмитрий родился 24 сентября 1892 года в Петербурге и был единственным ребенком в семье. Его, конечно, баловали и потакали ему во всех затеях. Мать писала стихи и детские повести, сама же их иллюстрировала и развлекала сына. «В такой обстановке во мне рано развился интерес к искусству вообще и к поэзии в особенности», - вспоминал Д.Кленовский. В пять лет он уже начал писать стихи. С 6–7 лет «издавал» свои рукописные журналы, которые заполнялись стихами, повестями, рисунками - все собственного сочинения. Мать умело поощряла это занятие, не надоедавшее Дмитрию до 16–17 лет. Не по годам развитой ребенок очень рано начал читать Жуковского, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Грибоедова. «Страстную любовь к Пушкину и Лермонтову я пронес с детских лет через всю мою жизнь» - говорил он. К 10–12 годам он познакомился с творчеством Апухтина, Надсона, Гончарова, Тургенева, Льва Толстого, Ал.К.Толстого, Фета, Бунина. Стихи Бальмонта, Брюсова, Блока узнал позже, уже в студенческие годы, тут сказались консервативные взгляды родителей. Большую роль в литературном воспитании Кленовского сыграла и Франция, куда они часто и надолго уезжали всей семьей. В совершенстве зная французский язык, он зачитывался французской литературой, самым любимым поэтом был Анри де Ренье.
Поездки за границу, знакомство с природой Нормандии, культурой Франции, Италии, будоражили поэтическое воображение мальчика.
В 1904 г. Дмитрий перенес воспаление легких, и после выздоровления по совету врачей семья переехала на жительство в Царское Село, где мальчик поступил учиться в Царскосельскую гимназию. «Город муз» сыграл огромную роль в его биографии и формировании художественного вкуса. Директором гимназии в то время был Иннокентий Анненский, а в выпускном классе учился Николай Гумилев, с юношескими стихами которого Кленовский познакомился тут же, в гимназии, и с тех пор всю жизнь считал его своим учителем. Сама атмосфера «Города муз», его парки, пейзажи очаровали поэтическую душу, новые ощущения и образы выливались в стихи. «Царское Село я полюбил любовью, не угасшею до сих пор, когда оно мне снится - я плачу во сне».

О, призраки! О, царкосельский сон,
Пронизанный и радостью и мукой!
Кто зрит его, того связует он
Безмолвной и торжественной порукой.

Частые поездки за границу не способствовали завязыванию дружеских отношений с другими гимназистами. «Чтение, творчество - заполняли и все мои досуги, и насыщали до отказа всю мою душу. Я поэтому ни с кем не дружил». Тесной дружбы не было, по-видимому, и оттого, что он духовно перерос своих сверстников.
В 1911 году Кленовский окончил Царскосельскую гимназию с золотой медалью. После окончания гимназии родители увезли его в Швейцарию (врачи подозревали болезнь легких), на горный курорт Montana sur Sierre в долине Роны. Здесь ему была предоставлена полная свобода. Дмитрий занимался спортом, много читал, писал, переводил Ренье, не раз ездил в Италию, очаровавшись ее природой и архитектурой, - побывал в Риме, Венеции, Флоренции, Неаполе, на о.Капри, две весны провел с отцом на итальянских озерах Lugano и Como. В 1913 году, совершенно здоровый, Дмитрий вернулся в Россию и поступил на юридический факультет Петербургского университета. Впрочем, юриспруденция не пришлась ему по вкусу, и в университете Дмитрий гораздо чаще посещал лекции профессоров филфака, а позже всю жизнь жалел, что не решился переменить факультет.
Весной 1914 года, незадолго до начала мировой войны, умер горячо любимый Кленовским отец. Потеря была очень тяжелой. И материально жить стало труднее, пришлось учиться, одновременно зарабатывая на жизнь. Студенческие годы оказались очень насыщенными. Помимо нелюбимой юриспруденции и любимой филологии, Кленовский интересовался живописью, много времени отдавал театру - как драме, так и балету, но поэзия все-таки занимала центральное место. «К любимым именам Ахматовой и Гумилева прибавились постепенно Мандельштам, Георгий Иванов и другие акмеисты - меня привлекали их поэтический такт и лирическая сдержанность». В 1916 году Кленовский начал печатать свои стихи в «Русской мысли», «Солнце России». К концу 1916 года он выпустил первую книгу стихов «Палитра» (еще под своей фамилией, не под псевдонимом), посвятив ее памяти отца. Книга была тепло принята критикой и публикой. В зрелом возрасте поэт, как это нередко бывает, не очень высоко ценил свою первую книгу, считая, что «она была определенно слаба, по-детски еще беспомощна…». Думается, к своим ранним стихам он был излишне строг, взирая на них с высоты своего зрелого творчества.
Незадолго до выхода в свет «Палитры» в мировоззрении Кленовского произошел перелом. «Я стал писать иначе, темы стали напряженнее и значительнее… Решающую роль в этой перемене сыграло мое знакомство с антропософическим учением, а также некоторые личные переживания». Стихи нового периода были объединены в книгу «Предгорье», принятую издательством «Петрополис». Михаил Кузмин, ознакомившись с рукописью, прислал Кленовскому лестное письмо. «Петрополис» планировал выпустить и сделанный Кленовским перевод лучшей книги Анри де Ренье «Сельские и божественные игры» (свыше 100 стихотворений). Но ни тому, ни другому не суждено было тогда увидеть свет.
В 1917 г. Кленовского призвали на военную службу, он был определен «военным чиновником» в Главное Артиллерийское Управление и 1918–1920 годы провел в Москве. «Несмотря на тяжкие жизненные условия, годы эти были для меня весьма интенсивным творческим периодом. Я много писал, читал, усиленно занимался антропософией… Антропософическое миросозерцание стало тогда и осталось моим до сегодняшнего дня, во многом предопределив и мои творческие пути». В Москве Кленовский много ходил по театрам, часто посещал «Дом поэта», где впервые услышал и полюбил Марину Цветаеву, Владислава Ходасевича. В эти годы, по его собственным воспоминаниям, он оценил Есенина и Клюева, лучше, чем раньше, понял стихи Блока, а ближе всех оказался для него Максимилиан Волошин «своими антропософическими настроениями». Десятилетия спустя он признался: «с любовью вспоминаю это голодное, но насыщенное до отказа искусством время».
В 1921 году Кленовского переводят в Харьков, где после демобилизации в 1922 г. он и остался. Работал журналистом, печатал в газетах фельетоны, очерки, рецензии, переводил на русский язык украинских поэтов, позже перешел работать в Радио-Телеграфное Агентство Украины, где оставался до 1941 года. О печатании стихов не могло быть речи (с 1925 по 1942 г. собственных стихов не писал). «Это молчание длилось без малого 20 лет. Я замкнулся в чтении классиков» - говорит Кленовский в своей автобиографии. В 1942 году Кленовский эмигрировал вместе с женой, немкой по происхождению, Маргаритой Денисовной (на которой он женился в 1928 году) и два года провел в лагерях для беженцев-немцев в Австрии. Здесь, казалось бы, в совсем неподходящих для творчества условиях в нем вновь вспыхнула искра поэзии. 28 июля 1954 года он пишет В.Ф.Маркову: «Возвращение к стихам явилось совершенно непроизвольным - они просто внезапно зазвучали в душе». Здесь он создает цикл стихов «Болдинская Осень». Осенью 1944 года с лагерной жизнью было покончено, Кленовский до весны 1945 был служащим на лесопилке в Эбензее, в Зальцкаммергуте, а по окончании войны перебрался с женой в Баварию, в деревушку Зурберг, возле города Траунштейна. Природа благоприятствовала творчеству. За 1944–1946 гг. написал около ста стихотворений и вновь начал печататься - в «Гранях», «Новом журнале», «Новом русском слове», позже в «Русской мысли», «Мостах» и другой эмигрантской периодике.
Чем больше стихов печатал Кленовский, тем больше приобретал друзей своих и своей поэзии. Живя в отдалении от литературных «столиц» русской эмиграции, Кленовский общался с собратьями по перу преимущественно в эпистолярном жанре. Зато переписывался едва ли не со всеми известными и не очень известными эмигрантскими литераторами того времени: с Ириной Одоевцевой и Романом Гулем, Ниной Берберовой и Игорем Чинновым, Леонидом Ржевским и Сергеем Маковским, Геннадием Паниным и Нонной Белавиной, всех и не перечислить.
Одним из многочисленных корреспондентов Кленовского был архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Дмитрий Шаховской), публиковавший свои стихи под псевдонимом Странник. Он вспоминает: «Вскоре, после войны, меня с ним познакомило его одно из лучших религиозных стихотворений “Свет горит во мне и надо мною”. В конце 40-х годов мы с ним встретились в баварской деревушке и стали переписываться; и не раз встречались во время моих приездов в Европу. Все эти три десятилетия нашего общения Кленовский болел, как человек, и рос, как поэт… Друзья Кленовского были друзьями его поэзии, с их незаметной помощью начали выходить сборники Кленовского».
У Кленовского действительно появилось много почитателей, ценителей его стихов, помогавших ему в меру сил и возможностей: Владимир Марков, Родион Березов, Глеб Струве и многие другие. Из переписки Кленовского с Шаховским видно, с каким тактом оказывал «незаметную» помощь сам Владыко. Кроме материальной помощи (он чуть ли не в каждое письмо вкладывал, по его деликатному выражению, «кленовый листик»), бескорыстный друг всегда поддерживал Кленовского морально, проявляя живейшее участие, заботу и даже нежность! Когда Кленовскому нечем было расплатиться с типографией за печатание книги «Разрозненная тайна», Шаховской незамедлительно откликнулся: «…?при сем письме пересылаю чек - символ моего духовного участия в издании новой книги Вашей…». Благодарный Кленовский 31 марта 1965 года отвечал Шаховскому: «Дорогой и глубокочтимый Владыка! До глубины души тронут и ласковым Вашим письмом и щедрой Вашей поддержкой издания моего нового сборника! Ваш чек внезапно, к великой моей радости, в корне разрешил еще весьма сомнительный вопрос об окончательной расплате с типографией».
Эта удивительная эпистолярная дружба продолжалась три десятка лет. Сам поэт, Шаховской часто писал письма в стихотворной форме, и Кленовский отвечал ему тем же. Оба делились творческими успехами и неудачами, успокаивали и подбадривали друг друга, очень деликатно, хотя и твердо, критиковали стихи и не стеснялись признать свое поражение в споре. В ответ на критику своих стихов Кленовским Шаховской писал: «Милый Дмитрий Иосифович, признаю себя побежденным Вашей поэтической эрудицией, подкрепленной вашей интуицией (и - почти - полицией!)».
Без такой бескорыстной помощи пожилому поэту пришлось бы очень трудно. О том, в каких условиях ему приходилось существовать, видно из письма Д.Шаховскому от 30 января 1954 года: «…в хибарке нашей утром не более 3-х градусов тепла. Окна все заросли льдом…». Лишь в ноябре 1954 года Кленовские переехали из деревни в Траунштейн, где бытовые условия были получше. Этот переезд оказался в судьбе Кленовского последним, здесь, в баварском городке, он и провел остаток жизни.
Несмотря на хронические болезни, постоянно преследовавшие самого поэта и его жену, тяжелые хирургические операции, которые им делали в Мюнхене, бедность и неустроенный быт, Кленовский все отпущенные ему 30 лет эмиграции продолжал плодотворно работать и опубликовал одиннадцать поэтических книг: «След жизни» (1950), «Навстречу небу» (1952), «Неуловимый спутник» (1956), «Прикосновенье» (1959), «Уходящие паруса» (1962), «Разрозненная тайна» (1965), «Стихи. Избранное из шести книг и новые стихи» (1967), «Певучая ноша» (1969), «Почерком поэта» (1971), «Теплый вечер» (1975), «Последнее» (1977; вышла уже после смерти поэта).
Критики в подавляющем большинстве отзывались о его новых книгах доброжелательно и даже с восхищением.
Странник (Шаховской) писал: «Творчество Кленовского свободно от словесных перегрузок. Его поэзия безупречно соразмерна, у него нет столпотворения ни вещей, ни звуков… Слова точны и прозрачны. Поэту достаточно малого, чтобы явилась поэзия!..». Ему вторил Михаил Каратеев: «Люблю и высоко ценю этого замечательного поэта, который за всю свою долгую творческую жизнь ни разу не изменил: ни тонкому художественному вкусу, ни принципам классической поэзии. Кленовский явно шел против современных течений в искусстве, но едва ли кто-нибудь осмелится обвинить его в литературной отсталости или банальности. Всем своим творчеством он доказал, что можно быть нисколько не старомодным и поэтически свежим, не сбиваясь на сомнительный путь модернистских “исканий”, которые уводят нашу современную поэзию в дебри заумной безвкусицы». Г.Месняев в статье «Последний царскосельский лебедь» говорил: «Поэзия Д.Кленовского отличается не только совершенной и чеканной формой, ясностью и прозрачностью, но и своей глубиной, серьезностью, благородством и пытливым стремлением разгадать те великие тайны жизни, которые издавна волновали человеческие сердца. Поэзия Кленовского, если можно так сказать - поэзия высокого и чистого тона».
С каждой новой книгой поэтическая репутация Кленовского все крепла, все больше читателей и критиков отводили ему одно из самых почетных мест на тогдашнем эмигрантском Олимпе. Борис Зайцев писал Кленовскому: «Лира у Вас знатная! Я давно это знал, давно считал Вас в самом первом ряду, а сейчас и вовсе первым! Дорогой поэт, приветствую Вас! Дай Вам Бог сил для долгого еще творчества».
Не сложились отношения только с Юрием Терапиано, который принял целиком на свой счет затеянное Кленовским и Марковым в пятидесятые годы восстание против литературного засилья «парижан». После того как Кленовский в «Новом русском слове» выступил в защиту новоэмигрантских поэтов, упрекнув в их замалчивании парижскую критику, в частности Терапиано, отношения окончательно испортились, и 10 июля 1959 года Кленовский написал Маркову: «Терапиано не пропускает теперь ни одного случая меня лягнуть».
С В.Ф.Марковым Кленовский вел оживленную переписку на протяжении десяти лет, пока оба не разошлись во взглядах на поэзию. О стихах сборника «Уходящие паруса» Марков отозвался в письме весьма критично, и Кленовский, обидевшись, корректно, но жестко ответил: «Замечания Ваши показались мне на этот раз как-то особенно неубедительными. Мне представляется, что Вы лишь наскоро пробежали книгу, в стихи не вникли и во многом не разобрались. По-видимому, все из области эзотерики Вам глубоко чуждо и такие стихи до Вас не доходят…».
Почти все остальные критики, в том числе и парижские, относились к стихам Кленовского доброжелательно. После выхода сборника «Прикосновенье» Кленовский не без тайной гордости писал Маркову: «Получил много хороших откликов на мою книгу, в том числе и от “парижан”, среди этих откликов - от Адамовича, Бориса Зайцева, Берберовой, Чиннова, Присмановой, Прегель, С.Маковского, Вейдле, Биска и др.».
Уже по одному этому далеко не полному перечню можно судить, насколько популярен был в то время Кленовский у критиков, и как многих интересовала его поэзия. В одном из писем Шаховскому он сообщает: «На книгу мою продолжаю получать теплые отзывы, как от малых, так и от великих мира сего». Что касается «малых», то есть рядовых читателей, то их у поэзии Кленовского было гораздо больше, чем у многих его эмигрантских поэтов-современников. Книги Кленовского - случай для эмиграции крайне нетипичный - довольно быстро расходились и даже окупались, несмотря на то, что он выпускал их несколько большими тиражами, чем это было принято для поэтических сборников того времени. 18 февраля 1955 года Кленовский написал С. Маковскому: «Обе мои книги (“След жизни” и “Навстречу небу”), изданные в 1950 и 1952 г., разошлись каждая в двухгодичный срок».
Чем же так привлекала поэзия Кленовского читателей? Одно из писем самого Кленовского к Шаховскому дает частичный ответ на этот вопрос: «Человек простой, не очень грамотный, а написал мне так, что взволновал до слез. И он, и его жена (тоже русская) буквально живут и дышат стихами. И как тонко и чутко в них разбираются - диву даешься! О моих стихах пишет: “Что мне особенно нравится в Ваших стихах - это доступная простота высокой мысли. Ваши стихи могут любить и крестьянин и ученый - они каждому дойдут до сознания”. Это впервые, что я получил отклик от неискушенного, сугубо-рядового читателя, и это порадовало меня больше всякой хвалебной рецензии».
Игорь Чиннов в одном из обзоров тогдашней поэзии написал о целом поколении: «Кленовский многих духовно питает».
Не соглашаясь с мнением, что главной в его творчестве является тема смерти, Кленовский писал Панину, что существенна вовсе не тема смерти, а преодоление смерти, т.е. тема жизни, и именно она-то больше всего и привлекает читателей: «…я получил письмо от совершенно не известного  мне читателя, сообщившего мне, что по прочтении моей книги ему “стало легче жить”. Именно жить, а не умереть!». О других подобных случаях Кленовский писал Шаховскому, добавляя: «Убеждаюсь, что главный смысл поэзии? – помогать людям».
Многие критики находили общие черты в поэзии Кленовского и Гумилева, в первую очередь, гармоническое начало и религиозность как основу его. Кленовский прямо называл Гумилева своим учителем. Оба петербуржцы, оба закончили Царскосельскую гимназию, дышали одним воздухом «Города муз». Многое их сближает и в творчестве, хотя, по признанию Кленовского, «его воинствующие “конквистадорские” настроения были мне всегда чужды». Ю.Крузенштерн-Петерец в своей статье о сборнике «Певучая ноша» пишет: «В книге этой <…> Кленовский сильнее, чем где-либо подчеркивает свою неразрывную связь с Гумилевым.

И умру я не на постели
При нотариусе и враче…

Эти гумилевские строки Кленовский как бы продолжает в своем стихотворении “Поэты”:

С перерезанным горлом пели
и сейчас еще так поют…

Стихотворение это - паспорт книги. Ни эпиграфа к нему из Гумилева нет, ни имени его в стихах нет. Но все ясно. Имеющий уши, да услышит. Петь с перерезанным горлом - удел современного русского поэта, где бы он ни жил, у себя ли на родине, или за рубежом. Разница лишь в условиях. Там - требование служить “линии”, здесь - отсутствие издателей и равнодушие читателей. И все же песни, что льется из горла, остановить нельзя».
По мнению Л.Ржевского, поэзию Кленовского и Гумилева роднит «принадлежность к так называемому Серебряному веку русской поэзии, именно - к поэтическим заветам и традициям акмеизма <…> Последний акмеист - Дмитрий Кленовский - через многие годы и мимо многих влияний пронес совершенную ясность поэтического слова! <…> Он несомненно самый гармоничный поэт нашего времени. Я имею в виду гармоничность мироощущения, выраженную в его лирике и перекликающуюся с пушкинской “светлой печалью” <…> Гармоническое ощущение мира, как оно пролито на поэтические строки <…> у Кленовского полней и совершеннее, чем у Гумилева».
Гибель Гумилева Кленовский переживал очень тяжело, отозвавшись на нее стихотворением: «Не забытое, непрощенное»:

Все, чем согрела жизнь меня,
Я растерял - и пусть!
Вот даже Блока больше я
Не помню наизусть.

И стало тесно от могил
На дальнем берегу.
…Я всех, я все похоронил,
А это - не могу!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Когда я вспомню, что поэт,
Что всех дороже мне,
Убит, забыт - пропал и след! - 
В своей родной стране;

Что тот, кто нам стихи сложил
О чувстве, о шестом, - 
И холмика не заслужил
С некрашеным крестом;

Что даже в эти, в наши дни
На невском берегу
Его и мертвого они
Как волка стерегут - 

Тогда я из последних сил
Кричу его врагу:
Я всем простил, я все простил,
Но это - не могу!

Вся поэзия Кленовского наполнена глубокими философскими размышлениями о жизни и смерти, о «второй» жизни, о любви к женщине и о любви ко всему сущему в мире. Вся его философия пронизана светом, теплом и радостью. Лирический герой стихов почти всегда автор, который делится своими впечатлениями и переживаниями, но читая его удивительные стихи, ощущаешь себя героем этих стихов: это ты страдаешь, радуешься и сомневаешься, это ты возносишься над землей, любуешься ею и говоришь со Вселенной и с Богом! Хотя к Божьей тайне можно прикоснуться и, не отрываясь от земли, потому что:

В каждой капле, камешке, листе
Шумный космос дремлет изначален,
Оттолкнулся - и, глядишь, причален
К самой невозможной высоте!

Душа в стихах Кленовского имеет постоянную связь с космосом: 

Мы потому смотреть на небо любим,
Что поиски пространства - наш удел, 
И навсегда дано в дорогу людям
Томленье душ и нетерпенье тел.

Душа - это неизведанное огромное пространство, которое невозможно познать и выразить, и дойти до этой души, по словам Кленовского,

Нам дальше и труднее
Чем до Америк и до Андромед.

Даже в поэзии не всем и не всегда удается раскрыть и выразить свою душу, разве только какую-то часть ее:

Не вся душа заключена
Вот в эти строфы, эти строки

Способ выражения души в поэзии для Кленовского - это русский язык:

Есть в русском языке опушки и веснушки,
Речушки, башмачки, девчушки и волнушки
И множество других таких же милых слов.
Я вслушиваться в них, как в музыку готов.

Казалось бы, отрыв от родины и все жизненные перипетии должны отозваться горечью в его стихах, однако поэт не потерял любовь к жизни и не перестал удивляться и радоваться всем чудесам, которые он находил даже в повседневности:

От чего сегодня оттолкнуться
Отлетающим моим стихам?
Над какой мне лужицей нагнуться,
Чтобы в ней увидеть звездный храм?

Неизменная природа, вечный круг жизни на земле - суть миропонимания поэта:

Ты говоришь: все это преходяще!
И ты не прав! Ведь будущей весной
Опять прыжок в зазеленевшей чаще,
Опять подснежник свежий под ногой!

Сила жизни побеждает все преграды и все препятствия на своем пути:

Но в мире нет разрушенного здания,
В котором бы не проросла трава.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Подснежник узкой льдинкою в горсти,
Как та, через которую прошел он…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Который лишь терпеньем превозмог
Всю невозможность своего рожденья.

Взгляд на жизнь у Кленовского светлый и благодарный, это хрупкое чудо надо беречь именно потому, что оно слишком хрупко:

Жизнь
А она?.. Для нее названья,
Как ни бейся, не подберешь!
В ней и вечности замиранье
И мгновенья живая дрожь.

С ней бы надо как с самой хрупкой,
Самой кроткой и чистой быть…

Переход в иной мир волнует поэта, но не повергает его в отчаяние. Прощанье с телом, прощанье с жизнью, т.е. тема смерти - не редкая тема в лирике Кленовского, но решается она удивительно гармонично. У него нет внутреннего ужаса перед ней. Он и в читателя своего вселяет спокойствие перед неотвратимым уходом из «этой» жизни, переходом в мир иной. Поэту хочется верить, что уйдет он не совсем, что он вернется:

Смерть придет, так непременно надо
Не страшись ее прикосновенья!
В ней не наказанье, - в ней награда
Не исчезновенье, - возвращенье.

Иногда он шутит в своих стихах над страхами человеческими перед смертью:

В смерти страшен переход
В неизвестность
Как понять нам наперед
Эту местность?

Как туда перешагнуть,
Все нарушив?
Как туда нащупать путь
Не по суше?

И все же как бы хотелось отодвинуть этот «переход в неизвестность». Кленовский в это время был уже очень болен, на счету был не только каждый год, но и месяц, даже день.

Когда приходит день осенний
Приходит с ним и мысль тогда:
До первой бы дожить сирени.
До первого б дожить дрозда!

Глядишь - и дожил! Но ревниво
Опять томят тебя мечты
И первым яблоком и сливой
Полакомиться хочешь ты.

Но больше всех красот природы на земле удерживала жена, самый близкий для него человек, любимая подруга, с которой они прожили жизнь в любви и согласии, став почти одним целым. По выражению одного из критиков, «любовь у него, если можно так сказать, старомодно-романтическая, целомудренная, стыдливая».
В стихотворении «Помнишь встречу наших двух дорог» Кленовский говорит, что их дороги слились в одну и «дорога превратилась в путь», которым они идут уже почти полвека:

Мы жизнь прошли, как поле, рядом
По узкой и прямой меже,
И вот белеет дом за садом
И ужинать пора уже…
Соломенную шляпку скинув,
Прическу поправляешь ты,
Я расставляю по камину
Неприхотливые цветы
И это все, ни клятв, ни бдений,
Ни патетических сонат
Лишь голова в твои колени,
Притихший дом и спящий сад
И тонкий серп над ближней рощей
Нам говорит из полутьмы,
Что нет прекраснее и проще
Того, что пережили мы.

8 января 1954 г. Кленовский писал Шаховскому, что Христово Рождество совпало с их серебряной свадьбой. «Вспомнили весь наш совместный путь и возблагодарили Господа за то, что Он дал нам пройти его в нерушимой любви, дружбе и согласии.
Много было разных бед на этом пути, и только милости Господней обязаны мы тем, что ни одна из них не погубила  и не разлучила нас. Потеряли мы, конечно, все, что имели, но сохранили самое дорогое: друг друга, и за это безмерно Ему благодарны!».

Как в плотной грозди виноградной
Две виноградинки порой
Теснятся бережно и жадно
Так в этой жизни мы с тобой.

На восьмом десятке лет он в стихах объяснялся жене в любви, открыто и просто:

Мой друг! Люблю тебя я
Светло и горячо,
А вот за что, - не знаю,
Не распознал еще.

И так ли важно это?
Люблю тебя! - и в том
Вся правда, все ответы,
Все сложное  - в простом!

Почти все свои книги Кленовский неизменно посвящал жене. В своей автобиографии он рассказывает: «В лице моей второй жены Маргариты Денисовны, урожденной Гутман (как и я - уроженки Петербурга) судьба дала мне редчайшего в наше время друга. Человек совсем иного характера, интересов, симпатий, убеждений, жена моя явилась моим жизненным спутником в самом благородном и прекрасном смысле этого слова. Я не могу себе представить союза между мужчиной и женщиной, основанного на большой любви, взаимном понимании, дружбе и доверии, чем наш».

Ты была в моей судьбе
Самою хорошею,
И любовь моя к тебе
Стала легкой ношею.

Сколько тропок и дорог
Нами здесь исхожено!
Только скука в узелок
Не была положена.

Больше всего боялся Кленовский оставить жену «здесь» одну, своим уходом принеся страдание любимой, которой будет так одиноко и холодно без него. Он обещает ей в стихах, что придет «оттуда» успокоить и утешить ее.

Знай - это я вчера незримо
Пришел помочь меня забыть

Но наперед зная, что нельзя ей забыть его:

Да, я с тобой еще побуду
Уйдя отсюда. Кем и в чем?
О нет не ангелом, не чудом,
Не стражем за твоим плечом.

И не одними лишь стихами
Хоть навсегда с тобой они.
А всем, что подружилось с нами
За прожитые вместе дни.

Он очень желал бы уйти в мир иной из «этой» жизни вместе со своей спутницей:

Лишь бы только не разлучило
Нас ничто на глухом пути,
Лишь бы вместе хватило силы
До Высоких дверей дойти.
Дай, друг друга мы перекрестим
Как привыкли уже давно.
А что нас туда пустят вместе,
Это, милая, решено.

Он реже обращается к ней в стихах, как к женщине, как к человеку, чаще она присутствует в его стихах, как дух какой-то, сопровождающий все, а скорей всего она растворяется во всем, что он видит и о чем пишет:

Так и жить тебе, жить вовеки,
Не любовницей, не женою,
Не стихами о человеке,
А о звездах и о прибое.

Да, в поэзии Кленовского Маргарита Денисовна была и звездой, и закатом, прибоем, деревцем, листочком и цветком.

Хотя в стихах я говорю
Все об одной любимой - 
Я разный облик ей даю
Всегда неповторимый.

Быть может, я хочу вплести
Тебя во все, что было
Мне на земном пути
И дорого и мило?

А в жизни эта женщина была, как Шаховской назвал ее, ближайшим ангелом своего мужа. Шаховской посвятил на эту тему ей стихотворенье

Жене привязанной златою нитью
Ко всякому и слову и событью
Траунштейнского поэта записного
Что песнью заражает наше слово.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Жене певца, что с ангелом небесным
Беседует путем ему известным.

Уж с ангелами-то Кленовский немало побеседовал в своих стихах. Многие критики отмечали это в своих статьях. Например, Г.Струве, рецензируя книгу «Неуловимый спутник», писал: «Этот “легкий ангел”, этот “неуловимый спутник” проходит по всей книге Кленовского, по всей его поэзии, где касанья к запредельному, к нездешнему соседствуют с вещественно-плотным восприятием предметного мира». Высказался и Юрий Офросимов по поводу ангелов в своей статье «Рифмованные догадки»: «Ангелы-хранители, своим почти реальным присутствием, раздражая некоторых современников, в образе «неуловимых спутников» чувствуют себя, как дома, в поэзии Кленовского». Олег Ильинский считал: «Ангел для него столь же (если не более) реален, чем васильки в ржаном поле».

Ангелу-хранителю 

С детских лет ты был всегда со мною:
В первой, женской, бережной руке
В первой половице под ногою
В первом солнце на моем виске.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И всего мудрей всегда и снова,
От рассвета до заката дня
Было то, что ты меня дурного
Уберег от самого меня.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И теперь я знаю, если все же
Был хоть чем-то в жизни я хорош
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Это только след твоих касаний
Это все тобой - и от тебя.

Шаховской, видя, что тема ангельская близка Кленовскому, его мироощущению, посоветовал сделать эту тему своей, «чтобы он учел их сиротство в этом мире, среди людей, редко учитывающих их реальность». Он советовал Кленовскому написать книгу об ангелах, на что Кленовский шутливо ответил: «Ангелов же я, действительно, ощущаю реально, как нечто иное “оттуда”. Боюсь только, Владыко, что Вы по доброте душевной преувеличиваете мои духовные возможности! Хотя я, конечно, только некая “проводка” для слова “оттуда”, но и для этой скромной роли нужна все-таки доброкачественная “аппаратура”».
Часто в письмах, да, наверное, и при встречах, разговаривали они на теологические темы. 7 апреля 1963 г. Шаховской писал Кленовскому: «Ваши стихи в № 10 “Мостов” еще более зрелые, чем раньше, чистое у них звучание, и лишь один духовный диссонанс есть в первом стихе: “А между тем до Бога далеко”. Это плохая строка, потому что неверная: Бог безмерно ближе к человеку, чем ангелы! Ибо только Он “везде Сый и всея Исполняяй”. И нельзя Бога ставить как бы рядом с Ангелами, соразмерять их».
Кленовский согласился с Шаховским и изменил строку: «А между тем Он так недалеко…», написав своему другу 19 апреля 1963 года: «Должен, однако, признаться Вам, Владыко, (ожидая новой нахлобучки…), что представляя себе духовный мир, как некую сложнейшую организацию, я привык обращаться, если можно так выразиться, к младшим ее сотрудникам (у них и время больше и мне с ними как-то проще), конкретно к моему ангелу-хранителю, а уж он замолвит за меня слово перед Богом, а то и сам, где может, выручит. Это от чувства своего ничтожества и малости, конечно. Ну как может Бог тратить на меня драгоценную Свою Субстанцию!? Есть у него дела поважнее! Вот отсюда и представление “до Бога далеко”, хотя расстояние создано, конечно, мной самим, а не Богом. Но быть с Богом запросто я не решаюсь…».
Позже Кленовский написал на эту тему стихотворение, вошедшее в сборник «Почерком поэта» (1971):

Нет, с Богом говорить я не умею!
Его обитель мне едва видна.
Ни в дверь к Нему я постучать не смею,
Ни дотянуться до Его окна,

Другое - Ангел, он в прихожей Бога
Меня принять и выслушать готов
И мы порой беседуем немного.
Словами - я, а он - без всяких слов.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но мне порой вот этот путь окольный
К живому Богу кажется грехом
И мне тогда и совестно и больно
И начинаю я мечтать о том,

Что может быть, когда-нибудь наскучат
Беседы эти за стеной
И выйдет Он и скажет мне: "Не мучай
Себя! Войди! Поговори со мной!"

Почему-то вера в Бога (по крайней мере, в поэзии) как бы покачнулась с годами у Кленовского. Хотя рядом всегда был (если не физически, то духовно) его друг и духовный наставник архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской). Если в 1950 г. он писал о Боге радостно, доверительно:

Бродя весной по солнечным дорогам,
Что паутинкой по холмам легли,
Так хорошо беседуется с Богом
В скупых просторах неба и земли.

Позднее и о потустороннем мире, и о Боге Кленовский мучился сомнениями, и все эти сомнения отразились в его поэзии: 

Ты дал мне непосильную задачу: 
Быть человеком и познать Тебя.
И вот я пробиваюсь наудачу,
На тьму догадок истину дробя.

Но не пробиться, знаю это точно.
Так для чего ж на звезды я гляжу, 
Молюсь Тебе, не засыпаю ночью
И темными стихами ворожу?

   «Уходящие паруса» (1962).

Кленовский мучился сомнениями, нередко делится ими со своими друзьями, например, в письме В.Ф.Маркову 17 июля 1954 года он пишет: «Не все и во мне гладко, есть колебания и сомнения - я вообще отнюдь не почивший на тюфяке некоего духовного благополучия, самоуспокоения и равновесия человек».
И не в одном стихотворении он говорит об этом:

Простых путей не знаю я
К неутомительному раю,
На перекрестках бытия
Я сторонюсь и озираюсь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сомненье! Твой суровый срок,
Твой страшный путь, твой след кровавый -
Не человеческий порок,
А человеческое право.

   «Уходящие паруса» (1962).

А на критику Терапиано по поводу сомнений и ангелов отреагировал болезненно: «Должен с прискорбием сообщить Вам, Владыка, что влиятельным критиком Ю.Терапиано, подвизающимся в парижской “Русской мысли”, мне запрещено писать об ангелах! Уже в рецензии о № 10 “Мостов”, где было опубликовано мое стихотворение (впоследствии по Вашему совету несколько видоизмененное) “Мы ангелам не молимся совсем” - сей Терапиано писал: “уж какие теперь ангелы!”. В рецензии же о моей новой книге он возражает против “обилия (в ней) ангелов”, (хотя их там, кстати, совсем мало! Д.К.), “приходящих на помощь”. “Без ангелов - добавляет он - поэтам обойтись невозможно!” Как же быть, Владыка? Вообще, за “метафизическую часть” (как он выразился) моей книги получил я от него порицание и осуждение. “Перед загадкой бытия (пишет Т.), оставаясь честным, каждый человек должен сказать лишь одно: не знаю. Перечитывая ‘Разрозненную тайну’ Кленовского, я, между тем, как раз это самое ‘не знаю’ всюду и нахожу:

Ужель я землю посетил,
Чтоб уходя, сказать: не знаю ?”

И т. д. и т. д.
Вот так и остаешься: с несправедливым обвинением, намаранным поперек книги! Ведь на критиков управы нет!».
То веря, то сомневаясь, Кленовский все-таки и в поэзии и в письмах, очень часто говорит об ангеле-хранителе. Ему кажется, что кто-то свыше постоянно вмешивается в его судьбу. И этот кто-то действует не во вред, а во благо для него. «Вся моя жизнь кричит мне о том, что он существует!» - писал он Шаховскому. А тот считал, что когда-нибудь исследователи будут изучать Ангелологию Кленовского.

Кленовский горько сожалел о том, что не может до конца выразить в своей поэзии все то, чем полна его душа, все, что он хотел бы сказать своим читателям, свое понимание жизни, свои впечатления от всего виденного и пережитого, свое восхищение прекрасным миром, красотой и глубиной сущности человека. В стихах он не раз жалуется на это:

Моя душа, как ты бедна,
Когда в мои рядишься строки!
Они как волны ото дна,
От тайников твоих далеки.

И еще больше сожалел он, что его стихи не дойдут до России, до русского читателя. Как хотел он, чтобы поэзия, в которой осталась часть его души, долетела до российского читателя.

Хотел бы я (и верится:
Когда-нибудь смогу!)
Стать апельсинным деревцем
На южном берегу
И пусть один единственный
Вспоенный мною плод
Дорогою таинственной
В Россию попадет…
Узнай моя любимая,
Как больно мне подчас,
Что даль неодолимая
Разъединяет нас!
И как горжусь и радуюсь,
Что мной воспетый стих
Нечаянной усладою
Коснулся губ твоих.

  «Теплый вечер» (1975).

И как радовался он, когда получал вести, что его знают и читают в России! 25 января 1969 г. он писал Г.Панину: «Имею сообщить Вам о любопытном происшествии в моей жизни. Недели две тому назад, впервые за четверть века моего пребывания в эмиграции, получаю письмо с… советской маркой и штемпелем Москвы. <…> Все это произвело на меня большое впечатление. Не похвалами и восторгами, а тем, что в Советской России нашелся молодой , тесно связанный с литературой человек, которому стали так дороги мои стихи! Ведь для нас, поэтов-эмигрантов, чрезвычайно важно заручиться в теперешней России вот такими друзьями наших стихов, так как только через них наши стихи могут придти в Россию и там сохраниться. Удивило меня, что мои стихи, стихи поэта, которого в эмиграции кое-кто считает “поэтом для стариков”, оказались “там” так дороги молодому  читателю». В другом письме Кленовский радостно сообщает Г.Панину, что лента с наговоренными на нее тридцатью его стихотворениями поехала в Ленинград и в Москву. «…Мой голос не только побывал в СССР (на что я никак не рассчитывал), но даже там и остался. Я эту ленту слышал, она звучит, несмотря на мой слабый голос, очень выразительно и ясно».

Чем дольше Кленовский живет, тем труднее, кажется, ему расстаться с земным. В первых послевоенных книгах он спокойно говорит об уходе из жизни:

Мой дорогой! Меня жалеть
И утешать меня - не надо!
Поверь: мне так легко стареть!
И сердце, словно даже радо.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И мне опять идти легко,
И в сердце - светлое волненье,
И вот совсем недалеко,
Уже не сон, а пробужденье.

   «След жизни» (1950).

Однако позднее тяга к жизни все усиливается:

Последних мук не утаишь.
Ни равнодушьем, ни усмешкой…
Еще хотелось бы пожить,
Немного на земле замешкать…

Критики находили это вполне закономерным: «Естественно, что при таком радостном и оптимистическом восприятии мира во всех его проявлениях, - нелегко привыкнуть к мысли о том, что с нею, с этой жизнью, неизбежно придется расстаться». Все сильнее Кленовский не желает разлуки:

Какая-то радость (но кто же
Из смертных ее назовет?)
Нам все-таки сердце тревожит
И жизнь разлюбить не дает…

Чем дольше я живу - тем ненасытней я,
Тем с большей жадностью тянусь к усладе здешней.
Пусть ждет меня нектар иного бытия - 
Я от разлуки с ней все безутешней.

А еще позже, на восьмом десятке лет он уже умоляет жизнь, чтобы она продлилась:

Моя душа! Мой гость «оттуда»,
Ты собралась в обратный путь…
Постой! Не поскупись на чудо!
Повремени еще! Побудь!

Вот эта жажда жизни и давала ему силу творить. Больного, почти оглохшего и ослепшего, с больными руками, все еще не покидала его муза! Почти до самого конца он диктовал своей жене Маргарите Денисовне свои стихи.
28 мая 1974 г. Кленовский сообщил Шаховскому: «У меня уже готов новый (десятый) сборник стихов, но я намерен сделать его “посмертным”, не издавать при жизни». Однако стихи до конца не отпускали его. 29 сентября 1974 года он пишет Г.Панину: «К удивлению моих друзей и моему собственному, я, несмотря на постоянные боли, слабость и заботы, все это последнее время писал». Стихи этого периода составили сборник «Теплый вечер», вышедший в 1975 году. После этого Кленовский жил и писал еще два года. Книга «Последнее» была издана, как он и хотел, уже после кончины.
Поэзия была смыслом всей жизни Кленовского. Он не представлял себя без этого «ремесла», как он выразился, ни «здесь», ни даже «там»:

Мне не придется «там» писать стихов,
Но вряд ли ремесло свое забуду.
Мне верится, что даже и без слов
Опять, как здесь, служить я слову буду.

Желание остаться в памяти людей было очень сильно, хотя уверенность в этом порой сменялась сомнениями:

О, только бы «оттуда»
Не заглянуть «сюда».
Да не свершится чуда 
Такого никогда!

Пусть лучше не узнаю
(Хотя к тому готов),
Что больше не читает
Никто моих стихов.

Наверное, Кленовский был бы рад, заглянув сейчас «оттуда» «сюда». Его стихи читаются, издаются, публикуется переписка, о нем пишут критики и литературоведы. «Он не только стал, но и твердо признан одним из лучших поэтов Русского Зарубежья. Думаю, что он и один из лучших лириков России середины нашего века. Печать большой поэтической личности лежит на нем».
За два года до смерти, 28 мая 1974 года Кленовский писал Шаховскому: «Не сочтите это за гордыню, но мне мерещится иногда, что я в какой-то степени схож с бунинским Бернаром. Сделал я в моей жизни что-то, хоть малое, но нужное. Из того множества писем от читателей, что я получил за четверть века моей работы, я вижу, что многим принес я не только радость, но и утешение, а сколь важно это последнее в нашем мире. Венцом меня “там” не увенчают, в золоченое кресло не посадят, может быть, даже не обнимут, но по плечу одобрительно похлопают - а чего же лучшего желать?».
Свои прощальные стихи написал Кленовский всем тем, кто любил его и его поэзию, для кого он писал:

Все словно как на вокзале
Перед отходом поезда!
Чего-то не досказали,
Но это исправить поздно.

Поезд мой - в неизбежное,
Отходит без опозданья.
Скорей хоть что-нибудь нежное
Скажите мне на прощанье!

Это совсем последнее
И надо проститься, значит,
Не так, как еще намедни,
А как-то совсем иначе.

Адреса не просите,
Где я - не узнавайте!
Ведь я не скажу: «пишите»!
А только: «не забывайте!».

А.Е.Коростелева 

Примечания

В книгу вошли одиннадцать поэтических сборников Кленовского в авторской редакции и составе, а также раздел «Новые стихи 1965–1966» «Избранного из шести книг» и все известные на сегодняшний день стихи, не включавшиеся в сборники. В приложении впервые публикуются две книги, подготовленные Кленовским в начале двадцатых годов, но так и не увидевшие свет: книга стихов «Предгорье» и перевод «Сельских и божественных игр» Анри де Ренье.
Стихи Кленовского переиздавались дважды (не считая антологий и публикаций в периодике). Первое избранное было выпущено самим Кленовским в 1967 году (о нем см. ниже в примечаниях). В него вошли стихотворения (в нашей нумерации и в том порядке, в каком они были помещены) из сборников «След жизни»: 81, 48–50, 56, 51, 60, 58, 57, 59, 53, 67, 57, 61–62, 64, 66, 65, 73, 75, 85, 82–83, 87, 71, 88, 78, 68, 69, 92, 89, 99, 96; «Навстречу небу»: 102, 100, 103–104, 106, 108, 107, 113, 129, 133, 138, 116, 126, 115, 117, 122, 121, 123, 119, 136; «Неуловимый спутник»: 143–144, 149, 146–147, 150–151, 164, 160, 153, 159, 157, 155, 161, 162, 152, 163, 165, 168–169, 173, 172, 177, 179; «Прикосновенье»: 180, 182, 187, 190, 186, 183, 195–196, 188, 213, 181, 206, 200, 197, 194, 184, 210, 192, 182, 212, 216, 215, 214; «Уходящие паруса»: 220–221, 243, 223–225, 230, 229, 226, 245, 222, 235, 228, 227, 240, 251, 234, 233, 236–237, 247, 242, 246, 254, 256; «Разрозненная тайна»: 258–259, 262, 266, 263, 281, 280, 273, 260, 274, 270, 295, 268, 272, 269, 282, 277, 276, 278, 271, 286, 296, 284, 275, 288, 291, 287, 289, 301, а также раздел «Новые стихи»: 302–317.
В 1980 году в Париже было предпринято издание собрания стихотворений Кленовского, в качестве аппарата снабженного сноской: «Собрание стихов» Дм.Кленовского (в двух томах) издается после его смерти, но было подготовлено автором. В него входят избранные стихи из десяти изданных при жизни автором сборников» (Кленовский Д.  Собрание стихов / [Под ред. Р.Герра]. Париж: [Альбатрос], 1980. С. 5). Первый том почти полностью повторял по составу сборник 1967 года «Стихи», не были включены лишь стихи из сборников «Уходящие паруса» и «Разрозненная тайна», а в сборнике «След жизни» добавились 9 стихотворений. Таким образом, издание 1980 года включало стихотворения из сборников «След жизни»: 81, 48–50, 56, 51, 60, 58, 57, 59, 53, 67, 57, 61–62, 64, 66, 65, 73, 75, 85, 82–83, 87, 71, 88, 78, 68, 69, 92, 89, 99, 96, 63, 95, 77, 80, 90–91, 94, 98, 86; «Навстречу небу»: 102, 100, 103–104, 106, 108, 107, 113, 129, 133, 138, 116, 126, 115, 117, 122, 121, 123, 119, 136; «Неуловимый спутник»: 143–144, 149, 146–147, 150–151, 164, 160, 153, 159, 157, 155, 161, 162, 152, 163, 165, 168–169, 173, 172, 177, 179; «Прикосновенье»: 180, 182, 187, 190, 186, 183, 195–196, 188, 213, 181, 206, 200, 197, 194, 184, 210, 192, 182, 212, 216, 215, 214. Второй том «Собрания стихов» выпущен не был.
В полном составе книги Кленовского переиздаются впервые. Тексты печатаются по прижизненным авторским сборникам с исправлением типографских погрешностей и в соответствии с современными нормами орфографии и пунктуации (но с сохранением специфических особенностей, отражающих индивидуальную авторскую манеру). Даты под стихами (в тех случаях, когда Кленовский их проставлял) воспроизводятся и в настоящем издании.
Примечания носят преимущественно библиографический характер, указываются первые публикации стихотворений, приводятся основные отзывы критики и некоторые детали истории создания и выпуска сборников. Отсутствие в библиографической части примечаний указания на журнальную публикацию означает, что стихотворение впервые было опубликовано в соответствующем сборнике. Таких стихотворений в сборниках много, поскольку Кленовский сознательно стремился не печатать все стихотворения готовящегося сборника до его выхода и неоднократно писал об этом своим корреспондентам: «Воздержусь от их опубликования в периодической печати, дабы в будущей книге моей читатель нашел что-нибудь для себя новое» (Переписка с Кленовским. С. 112).
В примечаниях учтены разыскания и отдельные наблюдения М.Л.Гаспарова, Р.Д.Тименчика, Н.А.Богомолова, А.В.Лаврова.
Пользуясь случаем, хочется поблагодарить всех, кто помогал советами, делами и материалами, в особенности В.Ф.Маркова (Los Angeles), Жоржа Шерона (Los Angeles) и Л.М.Турчинского (Москва), любезно предоставивших ксерокопии редких сборников Кленовского.

Список условных сокращений: 

Переписка с Кленовским  - Иоанн Шаховской, архиепископ.  Переписка с Кленовским / Редакция Р. Герра. Париж, 1981.
Письма Кленовского Маркову  - «…Я молчал 20 лет, но это отразилось на мне скорее благоприятно»: Письма Д.И. Кленовского В.Ф. Маркову 1952–1962 гг./ Публ. Олега Коростелева и Жоржа Шерона // Диаспора: Новые материалы. Вып. II. СПб.: Феникс, 2001. С. 585–693.
Письма Кленовского Панину  - Из писем Дмитрия Кленовского Геннадию Панину / Публ. Э. Бобровой // Новый журнал. 1997. № 206. С.?94–124; № 207. С. 157–192.
Письма Кленовского Топорковой  - Письма Дм. Кленовского к И.С.?Топорковой / Публ. И. Саруханян // Звезда. 2002. № 1. С. 98–128.
Письма Терапиано Маркову -  «…В памяти эта эпоха запечатлелась навсегда…» Письма Ю.К. Терапиано к В.Ф. Маркову (1953–1966) / Публ. О.А. Коростелева и Ж. Шерона // Минувшее. Исторический альманах. 24. Спб.: Atheneum; Феникс, 1998. С. 240–378.

Палитра (1917)

Первая книга Дмитрия Иосифовича Крачковского увидела свет перед самой революцией. Она вышла в Петербурге под его настоящей фамилией и была посвящена «Светлой памяти моего незабвенного отца и друга, академика И.Е.Крачковского».
В автобиографии Кленовский подробно рассказал историю своего первого сборника: «В 1916-м году вышла первая книга моих стихов “Палитра”, посвященная памяти отца (книга была помечена 1917 годом). В нее вошло “лучшее” из написанного мною в возрасте от 16 до 22 лет. Экземпляры этой книги имеются еще у моей матери и моей двоюродной сестры Екатерины Сергеевны Постниковой в Нью-Йорке. Книга была незаслуженно тепло отмечена в “подвальной” статье Айхенвальда в “Речи”, в статье поэта Опочинина в “Новом времени”, в “Вечерних биржевых ведомостях” и др. “Палитра” понравилась благонамеренной критике и невзыскательной публике. 500 экземпляров разошлись на редкость быстро и издатель (Лавров) поговаривал о новом издании, но помешала революция» (Кленовский Д.  Автобиография // Современник. 1978. № 37/38. С.191). Отыскать все упомянутые Кленовским рецензии в неполных комплектах дореволюционных газет не удалось. Не значатся они и в картотеке А.Д.Алексеева (ИРЛИ). Однако к названным можно добавить еще один отзыв: Выгодский Д.  // Летопись. 1916. №12. С.324.
Позже эмигрантские критики уже задним числом пытались вписать первую книгу в литературную биографию Кленовского, что не очень-то получалось. Рецензируя книгу «Неуловимый спутник», Г.П.Струве писал: «Для большинства читателей и почитателей Кленовского обозначение новой книги как “четвертой” будет сюрпризом: мало кому известно, что первая, еще юношеская, книга этого поэта (“Палитра”) вышла в Петрограде (под другой фамилией) сорок лет тому назад. Если не ошибаюсь, вторая книга готова была к печати в начале 20-х годов, но света не увидела... Первая книга Кленовского “Палитра” была очень характерно акмеистической?– в ней чувствовалось влияние Кузмина и близость к Георгию Иванову» (Новый журнал. 1956. №47. С.266). К аналогичному мнению пришел и Ю.Офросимов: «Первый, весьма “юный” сборник стихов Кленовского был под знаком французских поэтов XVIII века и тем был близок Кузмину, великому знатоку и почитателю той поэзии (к слову сказать, мастеру, незаслуженно забытому)» (Офросимов Ю.  Рифмованные догадки // Новый журнал. 1967. №88. С.114). Кузмин в качестве бросающегося в глаза образца был назван критиками совершенно верно. Пряные, изысканные стихи «Палитры» впрямь заставляли вспомнить прежде всего Кузмина, но слишком уж далеко это было от поздней поэзии Кленовского и никак не вязалось с его эмигрантским творчеством.
8–9. «Карнавал»  - одноактный балет на музыку одноименного фортепианного цикла Р.Шумана (балетмейстер М.М.Фокин, художник Л.С.Бакст). Премьера 20 февраля 1910 в петербургском зале Павловой. В мае–июне 1910 г. балет шел в «Русских сезонах» Дягилева в Берлине и Париже, а затем в Петербурге в Мариинском театре (Коломбина - Т.П.Карсавина, Арлекин - М.М.Фокин). Jalousie  - ревность (фр.) 
12. «Муза Дальних Странствий...»  - из стихотворения Н.С.Гумилева «Открытие Америки» (1912). Гарда  (Garda) - самое большое озеро в Италии, термальный курорт. Комо  (Como) - озеро в Италии, в окрестностях которого Кленовский провел с отцом весну 1912 года. В местечке Канедабия на берегу озера Комо И.Е.Крачковский скончался в 1914 году.
15. Bourget  - Шарль Жозеф Поль Бурже (1852–1935), французский писатель, член Французской академии (с 1894). Profils perdus  - Потерянные профили (фр.) , подзаголовок книги: Bourget P. Cruelle enigme; profils perdus. Paris, 1885. L`Origan  - классический цветочный аромат для дам, созданный в 1905 г. французским парфюмером корсиканского происхождения Франсуа Коти (Coty; наст. имя Joseph Marie Francois Spoturno; 1874–1934). Roses de Nil  - цветочный аромат для дам, недолгое время популярный в начале ХХ века.
16. Челлини  Бенвенуто (Cellini; 1500–1571) - итальянский скульптор, ювелир и писатель, один из известнейших мастеров маньеризма.
17. мадлэны  - кексы, рулеты, печенье, приготовленные в специальных формочках «Мадлен». В замолкших фонтанах Латоны…  - Латона (в древнегреческой мифологии Лето) - в римском пантеоне титанида, мать Аполлона и Артемиды. «Фонтан Латоны» сооружен в Версале у подножия Большой лестницы в 1668–1670 гг., составляя пару с «фонтаном Аполлона». la Touch  - Александр Латуш (полное имя Hyacinthe Joseph Alexandre Thabaut de Latouche, 1785–1851), французский писатель, автор нескольких сборников стихов, а также романов, комедий и др.; в 1819 г. издал стихотворения Андре Шенье. Henri de Regnier  - Анри Франсуа Жозеф де Ренье (Regnier; 1864–1936), французский поэт, член Французской академии (с 1911).
24. от Ворта  - Чарльз-Фредерик Уорт (Worth; 1825–1895), французский модельер английского происхождения, основатель первого ателье haute couture в Париже (1857). tailler  - женский костюм из жакета и юбки для путешествий, прогулок и визитов (термин возник в середине 1880-х).
28. дормез  - от фр. dormeuse (соня), дорожная карета, приспособленная для сна в пути.
39. cafe-au-lait  - кофе с молоком (фр .).
40. Songs of Travel  - поэтический сборник Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894) «Песни странствий и другие стихи» (1896).
41–42. «Le Miroir des Heures»  («Зеркало часов») - сборник стихов (1910) Анри де Ренье.
43–47. «Les Jeux Rustiques et Divins»  («Игры поселян и богов»; Кленовский переводил название: «Сельские и божественные игры») - сборник стихов (1897) Анри де Ренье. Савич  Мария Сергеевна - художница, познакомившая Кленовского с антропософией, участница Мастерской имени Я.Ф.Ционглинского (Петроград, 1917), с 1918 г. в эмиграции в Дорнахе (Швейцария).
1.  Русская мысль. 1916. №3. С.82.
2. Cautus incautae  - осторожная неосторожность (лат.) .

След жизни (1950)

Вторая книга стихов поэта вышла через 33 года после первой, уже в эмиграции (Франкфурт-на-Майне: Сполохи, 1950), с посвящением: «Моей жене» (позже Кленовский почти все свои сборники неизменно посвящал жене). 
Книга готовилась долго. 25 апреля 1948 года Кленовский писал Берберовой: «На днях я договорился с одним русским издательством в Мюнхене насчет издания сборника моих стихов. Он выйдет месяца через 1?–2 и вместит около 60 стихотворений, написанных между 1944 и 1948?гг. Часть тиража заботами моих американских друзей будет реализована в США. Меня интересует, есть ли смысл попытаться осуществить то же самое и во Франции? Как Ваше мнение на этот счет? Возможно ли это практически и если да, то как? Какое примерно количество экземпляров можно было бы реализовать и через кого? Пересылка возможна небольшими почтовыми пакетами по 10–15 экземпляров. Я был бы Вам необычайно признателен, если бы Вы помогли мне в этом отношении добрым советом, и притом чем скорее, тем лучше, ибо от Вашего ответа зависели бы общие размеры тиража» (N.Berberova Papers. Hoover. Nikolaevsky Collection. Box 401). Книга вышла вовсе не через два месяца, как того хотел Кленовский, а через два года. Предисловие к сборнику «След жизни» написала Н.Н.Берберова, с которой Кленовский в первые послевоенные годы вел оживленную литературную переписку. Ниже это предисловие приводится целиком:

Поэт Д.Кленовский

Предисловие к сборнику стихов не ставит себе целью объяснить или представить поэзию, заключенную в этих стихах. Оно пишется для того, чтобы сказать несколько слов о самом поэте. Поэзия не нуждается ни в пояснениях, ни в комментариях: она говорит с читателем своим собственным, высоким и неповторимым языком.
Но поэт... Кто он? С кем предстоит нам встреча? Откуда пришел он, где выносил эти стихи? Ответ о Кленовском может быть дан в двух словах: он - последний царскосел . И этого короткого определения достаточно, чтобы читатель немедленно был втянут в стихию поэта. Последний царскосел  - таким нам открывается его лицо.
Воспитанный акмеизмом, Д.Кленовский с большой строгостью к самому себе находит свою форму. Мы знаем поэтов, идущих в своем творчестве от мысли, от слова, от образа, от звука. Каждый из этих четырех путей несет свои радости и свои трудности. Кленовский идет первым из этих путей: его вдохновение «умственно », как оно когда-то было умственно у Тютчева, у Ходасевича, у целого ряда других русских поэтов. В поэзии своей он не «поет», не «играет», не «рисует», он размышляет. Но в отличие от прежних «поэтов мысли», он занимается этим не в уютном кабинете, не в собственной башне, но на больших дорогах. Он - философ больших дорог, на которые его закинула страшная судьба русского человека. Вдоль и поперек Европы ходит он, этот поэт, выросший в тени Пушкина и Анненского, видевший в детстве Гумилева; он ходит, овеянный тяжелым, сумрачным вдохновением.
Одна из наиболее дорогих ему тем, тема в основе своей символическая: о знаке, которым отмечен человек, сам не подозревая, что этот знак значит. Эту тему Кленовский осмысливает не только поэтически, но и философски, и в свете этого осмысливания, поэт сам становится носителем вещей отметины, всю глубину которой узнать ему, несмотря на все его усилия, не дано. В том месте, где «при кликах лебединых» Пушкину являлась его муза, иная муза явилась впервые и Кленовскому и вручила ему лиру, от которой сейчас остались одни обломки. Но глубокий внутренний опыт остался живым, и никакие бедствия его у поэта не отнимут. И данный музой таинственный знак будет пронесен им сквозь всю жизнь.
Всякая книга сейчас, в условиях нашей жизни, есть чудо. Чудо и эта тоненькая книга, которая как бы прикрепляет ее автора к месту ее издания. На самом деле: ни Брюссель, ни Париж, ни Нью-Йорк не могут ни сейчас, ни впредь почитаться прочным пристанищем Кленовского. Он?– последний царскосел , гонимый по миру. И потому, не только в стихах его, но и в самой его судьбе, слышим мы подлинную поэзию, отгадывание вещего знака.
Н. Берберова   Париж, 1950 г.

Книга была одобрительно принята критикой. Леонид Ржевский в своей рецензии оценил ее очень высоко и не согласился с отдельными положениями предисловия Н.Берберовой, не называя, впрочем, имени: «Гармоническая примиренность осветляет вдохновение Кленовского. Оно лишено мрачных тонов <…> он не только размышляет, но и рисует, но и мастерски заставляет звенеть и петь отдельные строфы и строчки. <…> Тайна обаяния книжки, по-моему - в ее глубокой лиричности. Это не просто “умственные” стихи, - размышления согреты теплом лирической настроенности, которое “проникает” к читателю. Даже самые “философические” стихотворения <…> не столько понимаются, сколько чувствуются . <…> Это - подлинно русские стихи, стихи сегодняшней нашей жизни, в самом деле, может быть, - неизгладимый ее след . Прекрасная книжка! Умная, ясная, волнующая» (Л. Р.  Стихи сегодняшней нашей жизни // Грани. 1950. №9. С.158–159). Эпиграфом к рецензии Ржевский взял строчку Гумилева: «Только усталый достоин молиться богам…».
Ю.Иваск, рецензируя «След жизни», также говорил об усталости: «Стихи - прекрасные. В них слышатся отголоски столь рано оборвавшегося Серебряного века русской поэзии. Но голос у Кленовского - свой: тихий, мелодический, слегка надтреснутый.
Он радостно довольствуется малым, для него “никакая рана нестрашна, если бережно она обмыта, перевязана и прощена”... Он благословляет легкую старость, верную любимую подругу, прославляет чудо прорастающего стебля, говорит о вечности настоящего, не боится смерти и предчувствует райскую тишину. Это светлая, печальная мудрость отречения от всего того, чем обычно живет человек, отречение от страстей, за которые так часто расплачиваются отчаянием. Но ведь и в страстях есть счастье, есть правда, и они - “бессмертья, может быть, залог...” Но Кленовскому не надо залога бессмертья, он и так блаженно уверен в нем, хотя и не без грусти прощается с миром, который он хотел бы забыть в своем раю. Нельзя не поддаться очарованию его резиньяции, которая кажется чем-то близкой индийской мистике. Христианскому сознанию такая резиньяция чужда... Слушая голос Кленовского, хочется безмятежно уснуть навеки, погрузиться в покой безветрия - нирваны. Его мудрость отречения и грустная доброта вызваны не столько любовью, сколько огромной усталостью: и эта усталость не только “частное” настроение Кленовского. После бурь войны и в ожидании новых катастроф - эта усталость овладела очень многими, и старыми и молодыми. Нет настоящего творческого пыла. Всех отпугивает риск, сопряженный со всяким действенным творчеством. Нет сил для бескорыстного и радостного строительства мира. Очень многие стали добрее, отзывчивее, но не стали сильнее. Теперь очень часто даже за слезами и смехом скрывается усталость.
Об этой общей усталости и спел свою тихую песнь Кленовский. Замечательны его стихи, помеченные 1946–1949 гг. Они в какой-то мере соответствуют духу времени. Увы - если усталые люди и выигрывают на небе, то на земле они обязательно проигрывают. Но, может быть, в современном мире, кроме умудренной усталости, найдутся также умудренно-добрые силы. Без этой надежды было бы слишком трудно жить» (Новый журнал. 1950. №24. С.297–298).
В.Александрова отметила «преемственность Кленовского со старшими поэтами - если не с Пушкиным, то с Тютчевым и Иннокентием Анненским» (Александрова В.  То, что не умирает // Новое русское слово. 1950. 23 апреля).
Исключением стала лишь рецензия Юрия Терапиано(Новое русское слово. 1950. 26 марта), на которого Кленовский жаловался С.Маковскому 3 ноября 1955 года: «Вашим советом послать книгу Терапиано - не воспользуюсь. Дело в том, что я уже однажды обжегся… По совету Н.Н.Берберовой я послал Т<ерапиано> в 1950 г. мой «След жизни», и он поторопился дать о нем в «Н<овом> рус<ском> слове» недоброжелательный отзыв, единственный в моей практике. Редакция опубликовала этот отзыв накануне получения моей книги, а получив ее - тотчас же отмежевалась от рецензии Терапиано. Лично незнакомый мне тогда Аронсон выразил мне от имени редакции сожаление, что рецензия нашла место в газете, добавив, что Т<ерапиано> изменило на этот раз его критическое чутье и что, получи газета вовремя мою книгу, - рецензия Т<ерапиано> не была бы напечатана. По поручению редакции Аргус написал хлесткий фельетон, в котором возмущался критикой Т<ерапиано>, а В. Александрова?– дополнительную статью о моей книге. Терапиано вскоре обидчиво реагировал на фельетон в письме в редакцию, настаивая на своей точке зрения. Естественно, что после этого происшествия у меня нет никакого желания посылать Т<ерапиано> мои книги. Каждый вправе, конечно, иметь свою точку зрения, но напрашиваться на отрицательную критику нет никакого смысла. Впрочем, впоследствии Терапиано, следуя общему по отношению ко мне тону критики (особенно после лестных отзывов Г. Иванова в “Возрождении” и Г.Адамовича в “Н<овом> р<усском> слове”), начал высказываться обо мне одобрительно» (РГАЛИ. Ф.2512. Оп. 1. Ед.хр.267. Л.46).
Упомянутый «лестный отзыв» Георгия Иванова также появился вскоре после выхода книги Кленовского в обзоре, посвященном поэтам второй волны: «Среди последних есть немало одаренных людей. Двое из них - Д.Кленовский и И.Елагин - быстро и по заслугам завоевали себе в эмиграции имя. <…> Кленовский сдержан, лиричен и для поэта, сформировавшегося в СССР, - до странности культурен. Не знаю его возраста и “социальной принадлежности”, но по всему он “наш”, а не советский поэт. В СССР он, должно быть, чувствовал себя “внутренним эмигрантом”. <…> Каждая строчка Кленовского - доказательство его “благородного происхождения”. Его генеалогическое древо то же, что у Гумилева, Анненского, Ахматовой и О.Мандельштама» (Иванов Г.  Поэзия и поэты // Возрождение. 1950. №10. С.180).
Распространить тираж помог Родион Березов, описав это в статье, призывающей эмигрантов прививать друзьям любовь к стихам: «В апреле Д.Кленовский прислал мне свой сборник “След жизни”. Стихи меня потрясли. Я их читал, перечитывал. При встрече со знакомыми спрашивал: “Хотите пережить высочайшую радость? Хотите? Так слушайте”. И начинал читать присланные мне стихи. Везде и всюду слушатели были в восторге. От частого повторения многие стихи я выучил наизусть. Написал автору: “Пришлите 100 экземпляров”. На одном из “вторников” Русского центра, в концертной программе прочел несколько стихотворений и предложил подписаться на книгу. В течение 20 минут было собрано 60 долларов. Некоторые подписывались на два и на три экземпляра (“для друзей”). На следующий день через “Банк оф Америка” деньги были посланы автору. Каждый может представить радость бедного безработного поэта в Европе, когда, как будто с неба, падает чек на 60 долларов <…> Я получил 100 экземпляров книги. Шестьдесят роздал заранее подписавшимся, а 40 продал новичкам. Теперь прошу прислать еще экземпляров 50» (Березов Р.  Редкостная любовь // Новое русское слово. 1950. 20 июня. С. 8).
48.  Возрождение. 1950. №7. С.94. Подборку стихотворений Кленовского в «Возрождении» эмигрантские критики оценили по-разному. Юрий Терапиано высказался о ней скептически: «В обоих стихотворениях, помещенных в “Возрождении”, Кленовский, как теперь ясно, был ниже себя. Присущее ему в книге чувство вкуса и меры изменило ему как раз в этих двух стихотворениях: первое начиналось нелепой строчкой: “Двоился лебедь ангелом в пруду”, а во втором - безвкусица двух строк портила все стихотворение: “здесь ночью гимназиста лицеист целует в окровавленный затылок” (речь идет о призраках Гумилева и Пушкина)» (Терапиано Ю.  Новые книги // Новое русское слово. 1950. 26 марта), однако несколько лет спустя именно стихотворением «Долг моего детства» открыл подборку Кленовского в журнальном варианте своей антологии «Сорокалетие русской зарубежной поэзии» (Грани. 1959. №44. С.46). Г. Аронсон, напротив, очень высоко отозвался о Кленовском, назвав его «одним из лучших поэтов, выдвинутых новой эмиграцией» (Новое русское слово. 1950. 9 апреля).
49.  Новый журнал. 1947. №15. С.131. Подпись: Дм.Крачковский. Стихи для первой подборки поэта в «Новом журнале» передала в редакцию Н.Н.Берберова, за что Кленовский ее благодарил в письме от 25 апреля 1948 года, добавляя, что решил не печататься больше под своей фамилией: «Я имею теперь возможность лично поблагодарить Вас за Вашу любезность - посылку моих стихов в редакцию “Нового журнала” <…> Мои стихи выйдут под псевдонимом “Дм.Кленовский”. Учтите его, пожалуйста, в случае если бы Вы вновь передали мои стихи в какой-нибудь журнал. Псевдоним необходим не только  потому, что в Париже существует, как я недавно узнал, мой однофамилец-беллетрист. Поэтому очень прошу Вас хранить в тайне и никому не сообщать ни подлинного имени, ни адреса “Дм.Кленовского”» (N.Berberova Papers. Hoover. Nikolaevsky Collection. Box 401). Началом своих отношений с «Новым журналом» Кленовский остался недоволен и 21 июля 1949 года писал Берберовой: «За те мои стихи, которые останутся в Ваших руках, я спокоен, а вот за те, что Вы отошлете в “Нов<ый> журнал”, - не очень. Ведь уже в 1947?г. из 10 моих стихотворений, что Вы туда послали, журнал напечатал только 2 и я долго не знал, могу ли я располагать остальными» (N.Berberova Papers. Hoover. Nikolaevsky Collection. Box 401). Об истории публикации стихотворения и решении взять псевдоним, Кленовский писал Глебу Струве 29 июня 1954 г.: «“Рука” была написана в 1947, а напечатана в 1948 г., в “Новом журнале”, притом не под псевдонимом, а под моей фамилией, ибо, будучи новичком в эмиграции, я ничего не знал о существовании моего не только однофамильца, но и тезки, прозаика Д.Крачковского. Сей муж тотчас же заявил “протест” и в следующем № редакция напечатала “разъяснение”, что, мол, автором стихотворения является не “известный писатель Д.Крачковский”, а его однофамилец. Пришлось мне тогда срочно придумывать псевдоним, что оказалось на редкость скучным и сложным занятием» (Hoover. Gleb Struve Papers. Box 96. Folder 4).
51.  Грани. 1950. №8. С.91.
52.  Грани. 1950. №8. С.92.
53.  Возрождение. 1961. №109. С.111.
56.  Новый журнал. 1949. №22. С.103.
57.  Грани. 1950. №8. С.92.
58.  Новый журнал. 1949. №22. С.104.
60.  Грани. 1950. №8. С.93.
61.  Новый журнал. 1949. №22. С.102.
62.  Грани. 1950. №8. С.94.
63.  Грани. 1950. №8. С.94.
69.  Возрождение. 1950. №7. С.95.
75.  Грани. 1950. №8. С.95.
77. оцет  - уксус (устар.); евангельское выражение «напоять оцтом и желчью» применялось в литературном языке в значении: «приносить страдания».
78.  Грани. 1950. №8. С.98.
84.  Грани. 1950. №8. С.98.
88.  Новый журнал. 1947. №15. С.132. Подпись: Дм. Крачковский.
92. «Назначение земли - стать планетой Любви»  - Подобные рассуждения у Рудольфа Штейнера встречаются, в частности, в цикле из 11 лекций «Миссия единичных народных душ в связи с мифологией германского севера», прочитанном в Христиании (Осло) 7–17 июня 1910 года: «Так является наша планета планетой любви, и итог этого равновесия, возникающий из взаимодействий этих трех сил, является поэтому, так сказать, “деянием любви”. В течение всех последующих воплощений Земли в процессе осуществления ее миссии это деяние любви должно влиться во всеобщую эволюцию <…> восстановить в общем назначении Земли равновесие или любовь» (лекция 5 и 6; пер. О. Погибина).
94.  Грани. 1950. №8. С.97.
97.  Грани. 1950. №8. С.98.

Навстречу небу (1952)

Через два года после первой эмигрантской книги «След жизни» у Кленовского выходит сборник «Навстречу небу» (Франкфурт-на-Майне: Иверни, 1952).
12 января 1952 г. он пишет Шаховскому: «...Самое радостное, чем могу поделиться с Вами, это известие о предстоящем выходе новой книги моих стихов “Навстречу небу”. Рукопись уже в типографии и, если не случится ничего непредвиденного, книга выйдет в марте из печати, а в апреле дойдет и до Вас...» (Переписка с Кленовским. С.14). Через несколько месяцев, 9 ноября 1952 г., он сообщает Шаховскому: «...На книгу мою продолжаю получать теплые отклики, как от малых, так и от великих мира сего. В свое время меня отговорили послать “След жизни” Бунину, уверяя, что он - озлобленный эгоист и не признает никаких поэтов, кроме себя. Теперь я послал ему сразу обе книги. И вот недавно получил от него очень сердечное письмо с лестным отзывом о моих стихах и обещанием прислать свою» (Там же. С.20).
Одной из первых на новую книгу Кленовского откликнулась Берберова: «Появление стихов Кленовского для огромного большинства тех, кто любит поэзию, большая радость. Два года назад вышла его первая книга стихов “След жизни” - она была не только замечена и оценена, но и... распродана, что бывает не так часто. Кленовского не только печатали, его любили. Где-то в Германии, мало кому знакомый лично, он продолжает писать, и в разных углах мира, после второй войны сильно урезанного, ему отвечает читатель любовью и признанием. <…> О том, что Кленовский мастер, каждый узнает, прочтя его книгу. <…> Тема его - бессмертие - завершена такими стихами, как “Здесь все не так, как надо”, или “Непрочен матерьял моей земли” или “Уже сентябрь позолотил листы”. <…> хочется сказать о втором сборнике поэта, что это явление крупное, редкое в нашей бедной литературными радостями жизни; что он важен столько же сам по себе, сколько и как завершение глубоких внутренних исканий Кленовского; что в каждом стихотворении чувствуется громадная культура стиха, “любовь к мудрости” и та подлинная поэзия, которая проникает в читателя и остается жить и цвести надолго» (Новый журнал. 1952. №31. С.328. Подп.: Н.Б.).
Не менее восхищенным был и отклик С.Яблоновского: «Кленовский приемлет и страстно любит сотворенный Богом мир, повседневные мелочи мира - больше, чем крупное. Подлинный символист, он песчинку преображает в космос. <…> Раздумавшись, вы найдете здесь и Гете, и Гейне, и Тютчева, и Лермонтова, и Владимира Соловьева, и Гумилева, которых Кленовский, конечно, знает, и Божнева, которого он не знает наверное, - и все это до такой степени свое, так переварено, переработано, до такой степени является его собственностью <…> Мы давно уже не встречали подлинного поэта, то есть стихотворца, дающего никогда до него не бывшее» (Яблоновский Сергей.  О большом поэте // Русская мысль. 1952. 16 июля. №467. С.5).
Л.Ржевский отнесся ко второй книге чуть более критично, чем к первой: «Муза Д.Кленовского снова рассказывает обаятельным и проникновенным, до самой последней фонемы поэтическим языком “небо на земле”, перекличку явного, преходящего, то величественного, то искаженного - с чаемым тайным и вечным, прекрасным всегда. Это - внутренняя тема поэта, не отобранная на время, а слитая воедино с его мироощущением, бытийным и творческим, формирующая особенность, непохожесть на другие его поэтического “я”. Выпевается эта тема иногда с такой силой поэтического выражения, что вряд ли кто из любящих стихи не повторит про себя заключительной строфы открывающего сборник стихотворения (оно несомненно принадлежит к будущей антологии лучшего  в нашей поэзии):

О, если бы и мне вослед тебе
Продлить мой срок, мой срок
скупой и тленный,
Мое участье в зреющей судьбе,
В движеньи, в пеньи,
в зодчестве вселенной!

Мне бы и нечего было приписать к уже высказанным выше восторгам, если бы “Навстречу небу” было первой, вышедшей в эмиграции книжкой поэта. Но ей предшествовала другая, и это вынуждает критика (если он не просто критический “шаркун”) к сравнению. Сравнение показывает, что поэт избаловал нас своим первым словом - “След жизни”, 1951 г. - с на редкость совершенным отбором стихов и что во второй книжке (и это совершенно понятно, учитывая краткость “отчетного периода”) отбор чуть-чуть менее требователен, и иное кажется “проходным” (“Возле дома моего”, например) или поэтическим самоповторением. Так, скажем, прекрасное стихотворение “Жизнь” (прекрасное, несмотря на отважное сравнение: гоголевский Хома с ведьмой на кошелках - это зрительно все-таки гротеск) не успевает войти в меня, потому что ему грозит пальцем “Жизнь” из первого сборника - стихотворение еще более прекрасное, которого (с его интерпретацией темы) я никак не в силах забыть. Мелкие формальные неточности: вдруг бедноватые или натянутые рифмы - “забота” - “работой”, “всё - лезвиё” (ударность в последнем слове двояка) “запомнили” - “подоконнике”; или синтаксически неловкая строка (“в провалах туч закат срываясь гас”), или надуманная метафора (“здесь звезды не благоухают ”). Великолепные “замыкания” автора иногда не столь хороши, как привыкли мы у Кленовского. Превосходное “Мой путь лежит через поля”... заключают такие строки:

Не буду ль просто завтра я
Там, где меня сегодня нету!

– Для меня они звучат прозаизмом, потому что ассоциируются с рядом поговорочно-просторечных речений.
Но все эти мелочи , даже придирки. Говорю это поэту не в укор. Потому что замечательного в его новом сборнике (“Повседневность”, “Это только кажется отсюда”, “Тончайшей кистью...”, “Звезды” и пр.) много; потому что замечания мои и не возникли бы, разбирай я другого, не столь крупного поэта; потому, наконец, что и возникнув, они нисколько не уменьшают значительности книжки, не ослабляют восхищения и благодарности, с которыми прочтет ее каждый, любящий и ценящий подлинную, большую  поэзию» (Грани. 1952. №15. С.118–119. Подп.: Л.Р.).
Несколько лет спустя Б.Н.Ширяев в главе «Возрождение духа» своей известной книги охарактеризовал Кленовского как «большого, углубленного в космические тайны поэта, прямого потомка и последователя Тютчева» и еще более высокопарно отозвался о его втором эмигрантском сборнике (ошибочно назвав его первым): «Молчавший в период своего духовного плена в СССР и заговоривший, вырвавшись на волю, поэт Д.Кленовский озаглавил свою первую книгу “Навстречу небу” и в ней, в форме, близкой к апокрифу первых веков христианства, рассказывает о пути, пройденном его музой, о вдохновенном пути к Господу» (Ширяев?Б.  Религиозные мотивы в русской поэзии. Брюссель: Жизнь с Богом, 1960. С.58–59).
100.  Грани. 1951 №11. С.85. Отзываясь на очередной номер «Граней», А.Неймирок процитировал это стихотворение, заявив: «Д.Кленовский вошел в русскую зарубежную поэзию как зрелый мастер, имеющий что  сказать и знающий как  сказать. Он - один из немногих русских поэтов за рубежом, выносивший не только сомнение, но и преодолевающее, победное утверждение» (Неймирок А.  «Грани». Номер 11 // Русская мысль. 1951. 8 июня. №352. С.5).
101.  Грани. 1951 №11. С.85.
102.  Новый журнал. 1951. №26. С.134.
103.  Новый журнал. 1952. №29. С.188. Обозревая последние журнальные новинки, Н.Е.Андреев отметил подборку Кленовского в «Новом журнале»: «У Кленовского, поэта сосредоточенной и сияющей серьезности, новые мотивы, как бы расширяющие его диапазон представителя “христианской музы”» (Андреев Ник.  Заметки о журналах: «Возрождение» XXI, XXII; «Грани» 14; «Новый журнал». Книга 29-я // Русская мысль. 1952. 10 сентября. №483. С.4–5).
104.  Новый журнал. 1951. №27. С.19.
105.  Новый журнал. 1952. №28. С.260.
106.  Новый журнал. 1951. №26. С.135.
107.  Грани. 1951. №11. С.84.
108.  Грани. 1951. №11. С.86. С датировкой 1950.
110.  Новый журнал. 1952. №28. С.196.
113.  Грани. 1951. №11. С.87. С датировкой 1949.
115.  Народная правда (Нью-Йорк). 1952. 15 марта. №1. С.6.
116.  Дело (Сан-Франциско). 1951. №3. С.77.
117.  Новый журнал. 1951. №27. С.19.
119.  Новый журнал. 1952. №29. С.112–113. Под названием «Жизнь».
120.  Дело (Сан-Франциско). 1951. №1. С.5.
121.  Дело (Сан-Франциско). 1951. №4. С.77.
124.  Дело (Сан-Франциско). 1951. №4. С.76.
125.  Дело (Сан-Франциско). 1951. №1. С.69. С разночтением в последней строке: «Милым спутником поздних дней».
126.  Новый журнал. 1951. №26. С.135.
128.  Грани. 1951. №11. С.90. Вместо третьей строфы в журнальной публикации был следующий текст:

В них вещий смысл, они - учителя!
Без них мертво земное наше детство!
Нас только ими делает земля
Участниками своего наследства.
Такая смерть животворит - губя,
Разя - прекраснейшую милость дарит.
Проси о ней, - в бессмертие тебя
Враз опрокидывающем ударе!

129.  Новый журнал. 1952. №29. С.112.
133.  Дело (Сан-Франциско). 1951. №3. С.77. С разночтением в 1 и 2 строках: «Как опустело здесь! Как будто за столом / На кресле, у окна?– везде кого-то нету».
136.  Грани. 1951. №11. С.88. С датировкой 1949 и разночтениями в 7–8 строках: «Казалось, вот сейчас она / Покинет этот край суровый».
137.  Дело (Сан-Франциско). 1951. №2. С.38.
138.  Грани. 1951. №11. С.87. С датировкой 1949.
141.  Грани. 1951. №11. С.86. С датировкой 1949.

Неуловимый спутник (1956)

Спустя три года после выхода сборника «Навстречу небу» знакомые начали спрашивать у Кленовского о том, когда появится новая книга. 23 сентября 1954 года он писал Маркову: «Я еще не собираюсь издавать нового сборника стихов. Во-первых, для него не хватает еще стихов, хотя за это лето я и написал десятка полтора с моей точки зрения годных для опубликования вещей. А кроме того, совершенно отсутствует материальная возможность издания книги. Обе первые книги были изданы с помощью друзей, которая, по-видимому, не сможет повториться» (Письма Кленовского Маркову. С.610). Лишь на следующий год Кленовский счел возможным вернуться к этой теме и 30 января 1955 написал Маркову: «Для книги в 48 страниц (я против более толстых сборников) стихов почти уже хватает. Когда прибавится еще штук 5–6 - серьезно займусь этим делом» (Письма Кленовского Маркову. С.618).
Весной парижское издательство «Рифма» предложило опубликовать новый сборник Кленовского, но у него тяжело заболела жена, и 26 апреля 1955 он сообщил Маркову: «Намечалось было издание моей новой, третьей, книги, но сейчас мне не до нее и дело отложено до “лучших дней” (если они вообще будут...)» (Письма Кленовского Маркову. С.622). 15 августа 1955 года Кленовский писал: «У меня идут переговоры с “Рифмой” (по ее инициативе) об издании моей третьей книги. Необходимо, однако, и мое материальное участие в этом деле, поскольку ни стандартный объем издательства (48 стр.), ни, особенно, тираж (200 экз.) меня не устраивают, а повысить эти цифры они отказываются» (Письма Кленовского Маркову. С.626). В результате от услуг «Рифмы» Кленовский решил все же отказаться и 26 сентября 1955 года сообщил Маркову: «Рукопись уже в Мюнхенской типографии и на днях должна пойти в набор. Думаю, что из печати книга выйдет недели через 3–4. Называться она будет “Неуловимый спутник” и на 48 страницах содержать 36 стихотворений, написанных в 1952–55 гг., из них 29 - нигде еще не опубликованных. <…> На новую книгу заказы превысили уже 500 экземпляров (100 берет Сан-Франциско, 300 - “Посев” и т. д.), т. ч. придется увеличить тираж до 800–850 экземпляров» (Письма Кленовского Маркову. С.627).
Через месяц, 29 октября 1955 года, Кленовский сообщал Шаховскому: «Лебедь мой давно уже ощипан, присолен и сейчас жарится на медленном огне мюнхенской типографии. Думаю, что к Рождеству до Вас доберется. Как бы только по снятии крышки с блюда, не обернулся он недожаренной баварской вороной» (Переписка с Кленовским. С.52). Еще три недели спустя был отпечатан тираж книги, на обложке которой значилось издательство «Сполохи» и дата: 1956 год. 20 ноября 1955 года Кленовский разослал экземпляры знакомым (Переписка с Кленовским. С.53; Письма Кленовского Маркову. С.628).
На новый сборник обстоятельной рецензией отозвался Г.Струве: «Поэзия Кленовского значительна и оригинальна. Он не похож ни на одного советского поэта, в нем сразу чувствуется “внутренний эмигрант”: прожив в Советской России больше 25 лет, он остался не задет ни Маяковским, ни Есениным, ни Хлебниковым, ни Пастернаком, ни Тихоновым. Можно даже сказать, что у него больше общего с некоторыми зарубежными, эмигрантскими поэтами - например, с Ходасевичем и некоторыми его парижскими учениками; но и тут различий больше, чем сходств. Очень далек он от так называемой “парижской ноты” - ему чужд всякий нигилизм. Его акмеистическая родословная, отмеченная Берберовой, несомненна, он ее и не скрывает <…> В своих стихах он не раз называет Гумилева своим учителем. Но Гумилев, к которому теперь восходит Кленовский, это не ранний, романтический Гумилев-конквистадор “Жемчугов” и “Чужого неба”, даже не Гумилев “Колчана”, а Гумилев “Костра” и особенно “Огненного столпа”. Вероятно, одно из самых близких Кленовскому стихотворений Гумилева - “Шестое чувство”. В стихах Кленовского порой очень ясно звучат гумилевские интонации <…> но все-таки Кленовского никак нельзя назвать ни учеником, ни подражателем Гумилева. У него свой голос, свои ритмы, своя тема. А рядом с акмеизмом чувствуется и общая классическая, пушкинская наследственность. И многое связывает поэзию Кленовского, к которой подходит определение “дар тайнослышания”, с Баратынским и Тютчевым <…> Кленовский - поэт зрелый, установившийся (тихая умудренность?– одна из его отличительных черт). Таким он и вошел в эмигрантскую поэзию, и ожидать от него непременно какого-то “развития”, поворота на новые тропы едва ли следует. Но это вовсе не значит, что он все  уже сказал, поэтически исчерпал  себя. “Неуловимый спутник” показывает, что Кленовскому действительно присуще некое “однодумство”. Но в этой книге много прекрасных отдельных стихотворений, которые порадуют тех, кто приветствовал предыдущие два сборника. Звучат в книге и новые ноты, даже если они и не создают нового направления» (Новый журнал. 1956. №47. С.265–270).
А.Кашин в статье «Смерть и бессмертие» был более лаконичен и более восторжен: «По этой маленькой книжечке можно писать философскую диссертацию, но основное, как нам кажется, определяется не трудно: ощущение того, что конец неизбежен и уверенность в том, что конца нет. <…> Смерть? Да, конечно. Но кто знает, вопрошал некогда Еврипид, - может быть смерть это жизнь, а жизнь это смерть? Вот и тут постоянно то же, - только уже не вопросом, а утверждением. Смерть, побежденная смертью: “смертью смерть поправ!” В этом муза Кленовского?– христианка, хотя ей не чужды и языческие мотивы. Но вопрошания ее всегда христианские, потому что цель ее такая, какой вне христианства нет. Греки верили: человек умирает, душа его бессмертна, но от такого бессмертия, грубо говоря, “держись подальше!”. Греки не знали рая, у них был только ад. А вот Кленовский и Муза его, конечно, вместе с ним, знают другое: ада нет, есть только рай!» (Грани. 1955. №27–28. С.255. Подп.: А.К.).
Юрий Терапиано попытался установить причины популярности поэзии Кленовского в эмиграции: «Д.Кленовский выступил в зарубежной поэзии после войны и за эти годы составил себе хорошую поэтическую репутацию. Бывают поэты, которые с самого начала оказываются в разладе с духом своего века и с настроениями своих читателей, другие же, наоборот, приходят вовремя, отвечают как раз той “ноте”, которая в тот момент наиболее актуальна. Примеры указать не трудно, вспомним Боратынского и Тютчева, Некрасова и Блока. Д.Кленовский, в отличие от большинства довоенных зарубежных поэтов, пришел вовремя. <…> среди поэтов новой эмиграции в те годы поэзия Кленовского оказалась той почти единственной, в которой звучала и традиционная преемственность (Кленовский - царскосел, в свое время знал Гумилева и акмеистов), и серьезность, и уважение к духовным ценностям, и, наконец, прежний культурный уровень. В общем хоре тогдашних голосов голос Кленовского, вполне по заслугам, должен был выделиться. <…> “Неуловимый спутник”, четвертая книга Д.Кленовского, находится на уровне его прежних книг, в ней поэзия Кленовского сохраняет все свои прежние сильные и слабые стороны. Отметим, прежде всего, спокойную и четкую композицию стихотворений Кленовского, его умение находить верные сравнения, красивые образы <…> Лирика Кленовского держится как раз на этой ясности и стройности, - порой несколько сухой, даже слегка рассудительной. Кленовский, по своей натуре, поэт дневного сознания, даже тогда, когда говорит о потустороннем, об иных мирах, ему была бы чужда бесконтрольная отдача себя музыкальной стихии или сновидческой иррациональной логике образов. Именно поэтому вкус и слух являются необходимыми для поэта. Малейшая погрешность против меры - не то слово, или слово не так поставленное, плохой эпитет или спотыкающаяся, тяжелая фонетически строфа - способна разрушить очарование целого стихотворения» (Терапиано Ю.  О новых сборниках стихов // Русская мысль. 1956. 4 февраля. № 856. С.4–5).
142.  Грани. 1954. №21. С.33.
143–144.  Новый журнал. 1952. №31. С.112–113. Под названием «России». Рецензируя сборник Кленовского, Ю.Терапиано написал: «Обращение к родине - цикл из трех стихотворений “Родине”, помещенный в начале книги, который, несомненно, очень понравится “всем”, смущает именно своим обращением: “я” - “ты” - “меня”, - так разговаривать с родиной имел бы право Толстой, но именно он бы этого никогда не сделал» (Терапиано Ю.  О новых сборниках стихов // Русская мысль. 1956. 4 февраля. №856. С.4–5).
145.  Новый журнал. 1952. №31. С.114.
156.  Новый журнал. 1953. №32. С.128.
166.  Новый журнал. 1953. №32. С.128.
167.  Опыты. 1953. №1. С.38.

Прикосновенье (1959)

Осенью 1958 года Кленовский начал готовить к изданию новый сборник своих стихов. 5 ноября 1958 года он писал В.Ф. Маркову: «Книгу готовлю сейчас к печати, кое-что захотелось выправить и изменить. В набор (в Мюнхене) сдам в декабре и в свет выпущу после выхода №55 “Нового журнала”, где еще должны пройти мои стихи, включенные и в книгу. Будет в ней 40 стихотворений на 50–60 страницах» (Письма Кленовского Маркову. С.658).
19 ноября 1958 года Кленовский сообщил Шаховскому: «Вероятно, в январе, если все будет благополучно, смогу послать Вам мой новый сборник стихов. Недавно сдал рукопись в набор. Книга печатается в Мюнхене, в нее войдут 40 стихотворений, из которых часть была уже опубликована в “Новом журнале” и в “Гранях”» (Переписка с Кленовским. С.71). 30 марта 1959 года Шаховской получил книгу и в ответном письме поздравил Кленовского с выходом нового сборника (Там же. С.73).
Как раз в то время, когда печаталась книга, в эмигрантской печати вокруг Кленовского разгорелась полемика. Н.Ульянов в своем обзоре послевоенной эмигрантской литературы, опубликованном тремя подвалами в газете «Новое русское слово» (1958. 14 декабря. №16705. С.2; 17 декабря. №16708. С.2; 18 декабря. №16709. С.2), а затем перепечатанном в «Русской мысли» (1959. 10 января. №1328. С.4–5; 14 февраля. №1330. С.4–5; 17 февраля. №1331. С.4–5) досадовал на то, что литераторы второй волны слишком долго остаются непризнанными: «Не ласково встретили и другого большого поэта Д.И.Кленовского. Правда, исключительное его дарование отмечено было с самого начала Н.Н.Берберовой, потом последовало признание (“он наш”) со стороны Г.В.Иванова, писал о нем и Г.П.Струве, но все это на фоне какого-то холода и безразличия. А ведь пришел не просто талантливый, но блестящий поэт, как бы посланник погибшей царскосельской родины русской поэзии. Пришел настоящим мэтром. Я не знаю его биографии, но по сведениям, промелькнувшим в печати, первый сборник его стихов вышел еще до революции. С тех пор, до конца сороковых годов, никто о нем не знал. Вдумайтесь в это тридцатилетнее беспросветное молчание, полное чистейшего служения поэзии! А что Кленовский служил, писал, в этом нельзя сомневаться, иначе чем объяснить ту совершенную законченность зрелого мастера, артистическую тонкость и умудренность, с которыми он предстал перед нами? Правы те немногие голоса, что называют его Боратынским нашего времени. Он - гордость новой эмиграции. После смерти Георгия Иванова я не знаю здесь, за границей, более крупного поэта» (Ульянов Н.  Десять лет // Новое русское слово. 1958. 18 декабря. №16709. С.2).
Статья Ульянова вызвала возражения у многих, и почти все писали о Кленовском и его возрасте, споря, к какой волне его следует относить. 
Глеб Струве поддержал Ульянова, но принять участие в споре отказался: «Что до Кленовского, то я готов вместе с Ульяновым видеть в нем гордость русской зарубежной литературы: он мне кажется в ней сейчас самым значительным поэтом. Но я никак не могу считать Кленовского типичным для новой эмиграции» (Струве Глеб.  Дневник писателя: О статье Н.Ульянова // Новое русское слово. 1959. 5 января. №14727. С.2–3; - то же: Русская мысль. 1959. 31 марта. №1349. С.2–3). 
Ю.Трубецкой был убежден: «Культурного отличия Д.Кленовского от старой эмиграции и не может быть, по основной и первой причине, что упомянутый поэт тоже не новый эмигрант» (Трубецкой Ю.  Перечитывая // Русская мысль. 1959. 19 февраля. №1332. С.4–5).
Ю.Терапиано, увидевший в этом подтверждение своим суждениям, незамедлительно попытался вписать Кленовского в соответствующий литературный фон: «Д.Кленовский, принадлежащий к дореволюционной эпохе и, как выяснилось недавно, неправильно причисленный к поэтам “новой эмиграции” (под этим названием мы разумеем людей послереволюционных поколений), остается верным петербургской традиции. Забота о формальном мастерстве, умение изображать внешние предметы и внутренние переживания роднят его с акмеизмом, с “Аполлоном”, с поэзией Сергея Маковского, а стихотворения, навеянные антропософией, с антропософическими стихами раннего Максимилиана Волошина, хотя у Волошина больше силы и темперамента» (Терапиано Ю.  «Новый журнал», книга 55. Часть литературная // Русская мысль. 1959. 28 февраля. №1336. С.4–5).
Наиболее бурно возражала Н.Ульянову И.Одоевцева: «Здесь будет уместно, хотя мне это и неприятно, разрушить миф о том, что Георгий Иванов как-то особенно горячо и восторженно принял и приветствовал Кленовского. Георгия Иванова этот миф забавлял, он пожимал плечами, не понимая, как он мог создаться. <…> Прочитав впервые стихи Кленовского, Георгий Иванов, действительно, ахнул, особенно понравился ему образ лебедя-ангела. Откуда у молодого Ди-Пи этот культурный тон, эти акмеистические приемы, эти дореволюционные манеры? “Читаю и молодею, говорил Георгий Иванов, будто сейчас 13-й год и я читаю стихи Кленовского в каком-нибудь ‘Альманахе Муз’. Впрочем, они и в ‘Аполлоне’ могли бы печататься. Из него безусловно выйдет толк”. Узнав же о более чем почтенном возрасте Кленовского, Георгий Иванов потерял к нему интерес. <…> Неумеренные и необоснованные восторги Ульянова, его желание во что бы то ни стало усадить Кленовского на “протертое кресло первого поэта”, заставили меня постараться поставить Кленовского на его место “в саду русской поэзии”, очень достойное и почтенное место. Кленовский безусловно “настоящий” поэт, безусловно “наш”, имеющий право не только войти в семью поэтов, но и играть в ней роль, как равный среди равных. <…> В том, что он не годится для занятия кресла “первого поэта”, нет ровно ничего обидного» (Одоевцева Ирина.  В защиту поэзии // Русская мысль. 1959. 12 марта. №1341. С.4–5).
См. также реплики других участников полемики: Аргус.  Слухи и факты // Новое русское слово. 1958. 20 декабря. №16711. С.2; Максимов?С.  О «гамбургском счете», о «школе урожайности» и о проч… (Открытое письмо Н.И.Ульянову) // Новое русское слово. 1958. 29 декабря. №16720. С.2; Самарин В.  Литература и политика // Новое русское слово. 1959. 9?января. №16731. С.3; Завалишин В.  Где же выход из безнадежности // Новое русское слово. 1959. 18 января. №16740. С.2, 7: Прянишников?Б.  Сорок лет // Новое русское слово. 1959. 27 января №16749. С.3; Деникина?К.  Больше не надо // Новое русское слово. 1959. 1?февраля. №16754. С.3; Михайлов В.  О старой и новой эмиграции // Новое русское слово. 1959. 5 февраля. №16758. С.9; Шекаразина Зинаида.  Ответ на ответ // Русская мысль. 1959. 19 марта. №1344. С.4; Пеньков Л.  Отклики читателей: К спору о поэзии и поэтах // Русская мысль. 1959. 21 марта. №1345. С.6; Злобин В.  Литературный дневник. Перед судом (По поводу статьи Н.?Ульянова «Десять лет») // Возрождение. 1959. №?88. С.132–138; Терапиано?Ю.  Необходимое уточнение // Русская мысль. 1959. 26 марта. №1347. С.4; Померанцев К.  О поэзии и поэтах // Русская мысль. 1959. 31 марта. №?1349. С.4–5; Ариэль.  Услужливый медведь опаснее врага // Русская мысль. 1959. 31 марта. №1349. С.7; Угрюмов Алексей.  Читая стихи… // Русская мысль. 1959. 14 апреля. №1355. С.5; Ульянов Н.  Когда защищают поэзию // Новое русское слово. 1959. 10 мая. №16852. С.2,8.
Помимо Струве, отказались принять участие в полемике и некоторые другие литераторы. 16 апреля 1959 Струве писал Маркову: «Адамович прямо сказал Кленовскому, что не хочет вмешиваться в эмигрантскую литературную свару. <…> Статья Одоевцевой производит в общем грустное впечатление» (Собрание Жоржа Шерона. Лос-Анджелес). С опозданием ознакомившись со статьей Одоевцевой, Марков писал Г.П.Струве 18 апреля 1959 г.: «Статью Одоевцевой мне прислал Иваск (и я уже отослал ее). Он почему-то от этой статьи в восторге. Я просто не знаю, что говорить. Я сам люблю “забористое”, т.е. хорошую литературную драку, но тут радоваться, по-моему, нечего. <…> Вообще эта “полемика” меня удручает» (Hoover. Gleb Struve Papers. Box 96. Folder 4).
Книга тем временем вышла, и 11 марта 1959 г. Г.П.Струве писал В.Ф.Маркову: «На днях получил от Кленовского его новую книжку - “Прикосновение”. Мне она нравится, местами даже больше, пожалуй, чем предыдущая. Но так как Вы как будто присоединились к мнению Моршена о стихах в “Новом Журнале” (а они вошли в этот сборник), то, вероятно, Вы скажете и тут, что это пресно» (Собрание Жоржа Шерона, Лос-Анджелес). Марков в письме от 22 марта 1959 г. откликнулся очень сдержанно: «“Прикосновение” и я получил. Есть очень хорошие стихи (2–3) и местами строки, но в целом повторение пройденного: о том же и то же» (Hoover. Gleb Struve Papers. Box 96. Folder 4). Г.П.Струве возражал ему в ответном письме 25 марта 1959 г.: «Я с Вашим отзывом о книге К<леновского> не согласен. Она лучше предыдущей и м.б. самая цельная из всех. Что все это “тоже и о том же”, немного странно говорить. У Блока тоже много “того же и о том же”, и вообще о многих хороших поэтах это можно сказать (о их зрелых периодах)» (Собрание Жоржа Шерона, Лос-Анджелес). Марков, со свойственной ему парадоксальностью, ответил Г.П.Струве 3 апреля 1959 г.: «Продолжая наш разговор о Кленовском. Я сейчас не могу точно сравнить книгу с предыдущей, но мне та вспоминается как более разнообразная. Но я Кл<еновского> очень ценю - хотя (впрочем, к чему пишу это Вам?) это не Иванов: божественный дар высокого порядка его все же не коснулся, не ощущаю “стихов виноградного мяса”, хотя и восхищаюсь временами. Стилистически он очень уж музеен (насколько современнее принципиальный консерватор Ходасевич!), а главное, в его мировоззрении я чувствую тонкую успокоенность, такую уверенность, что он обрел истину, что мне сразу делается душно. Вот эти 2 вещи меня и холодят. Ему я этого не скажу: он обидчив, а поэтов нельзя обижать, им и так трудно. Я знаю по собств<енному> опыту, как иногда нужна похвала и как ее отсутствие может убить в тебе даже поэтический дар. Ему я буду писать только хорошее, но не лицемеря в этом. В конце концов, он лучше Гумилева (не сердитесь на меня!), меня он больше задевает (кстати, в поэзии нет прогресса, но в такой поэзии, акмеистической, прогресс есть, потому Кл<еновский> и лучше Гум<илева>)» (Hoover. Gleb Struve Papers. Box 96. Folder 4).
9 мая 1959 года Кленовский пишет Шаховскому о сборнике: «Книга моя продается в Америке, отчасти с помощью моих друзей, отчасти через магазины, довольно успешно <…> Рецензий о “Прикосновенье” еще не нигде не было. Я принципиально не организую (как это многие делают) таких рецензий, а потому, это дело случая, появятся ли они и какие <…> А отклики я получаю прекрасные, нередко даже восторженные (были они от Бор.Зайцева, Вейдле, В.Н.Буниной, Чиннова и многих других)» (Переписка с Кленовским. С.74). Полтора месяца спустя, 22 июня 1959 года, вновь пишет Шаховскому о книге: «На судьбу моего “Прикосновения” жаловаться не могу. Даже в привередливом Париже спрос на него на редкость большой. Это отчасти вызвано полемикой вокруг моей персоны, начавшейся после того, как Русская Мысль перепечатала из Н.Р.С. статьи Ульянова и Глеба Струве, в которых я был провозглашен “лучшим поэтом эмиграции ” и посажен, так сказать, на вакантный, после смерти Георгия Иванова, трон “первого поэта”» (Там же. С.74–75).
Вскоре появились и печатные отзывы на «Прикосновение». В «Гранях» опубликовал статью «Тайнопись радости» А.Неймирок: «Есть стихи: чтимый текст плюс тайнопись, - незримые строки, просвечивающие лишь, когда читаешь сердцем. Это сокровенное содержание иногда оттеняет, иногда дополняет, иногда же поглощает, растворяет в себе сказанные человеческие слова (как это бывало у Лермонтова, Тютчева, Фета). Кленовский принадлежит к тем поэтам, кому даны и симпатические чернила. Как определить, как измерить “удельный вес” его тайнописи? Таких приборов поэзия не знает. Но то, что Кленовский не договаривает, не менее важно и значительно, чем то, о чем он говорит, ибо и говорит он и молчит о вечной жизни на земле и вне земли. <…> Тематически несколько особняком, в стороне от столбовой дороги творчества Кленовского, стоят “Царскосельская гимназия” и “О, славные содружества поэтов благословенной пушкинской поры”. Но ведь Кленовский царскосел, может быть, последний царскосел России. А что касается второго стихотворения, стихотворения-сентенции, то и оно написано от первого слова до последнего поэтическим почерком Кленовского. Сборник “Прикосновение” - новая авторская удача» (Грани. 1959. №41. Январь–март. С.252–253).
Не менее восторженным был отзыв Аргуса: «Я считаю Кленовского одним из крупнейших современных русских поэтов, не зарубежных, а русских - всея Руси. Кленовский - лирик, до мозга костей лирик, и я не могу не восхищаться той гордой непреклонностью, с какой он идет по своему избранному поэтическому пути. <…> Кленовский глубок. И пишет он с той изысканной простотой и четкостью, которые в тысячу раз труднее, чем нарочитая замысловатость или вычурная аляповатость» (Аргус.  Слухи и факты // Новое русское слово. 1959. 11 марта. №16792. С.2).
«Стихи написаны в течение двух лет, но книга читается как одно  стихотворение, настолько эти стихи написаны на одну и ту же тему. <…> Книга Д.Кленовского - попытка вернуть поэзию на тот путь, который ей уготован - путь менестрелей. Это путь, к которому через известные промежутки времени, после разных выкрутасов и потуг, поэзия всегда возвращается . Остальные вопросы надо предоставить науке. Окно в вечность открывают самые простые человеческие чувства» (Биск А.  // Новое русское слово. 1959. 17 мая. №16860. С.8).
Вяч.Завалишин счел очень удачным название новой книги: «Это, действительно, прикосновение живого человека к умирающей культуре прошлого. <…> Кленовский живет сразу в двух временах: в минувшем и настоящем. Прикосновение к настоящему вызывает у него жгучую, нестерпимую боль, а в прикосновениях к прошлому поэт обретает покой и умиротворенность.
Это правда, что формальный анализ стихотворений Кленовского приведет нас в творческую лабораторию дореволюционного акмеизма. И это правда, что мы при этом увидим, насколько совершенно формальное мастерство Кленовского, насколько этот поэт обладает чувством меры.
Но в подлинной поэзии, кроме формальных достоинств, есть то неуловимое, не разложенное ни на какие формулы, что превращает слова и образы в неповторимую музыку. Без этой музыки форма, какой бы она ни была, то же, что тело без души, безлика и мертва.
А музыка стихотворений Кленовского, как индивидуального и неповторимого художника, носит особый горестный оттенок, наложенный на нее горечью последних четырех десятилетий.
Хороших поэтов у нас все меньше и меньше. Выход сборника “Прикосновение” доставит много радостных волнений всякому, кто любит и ценит поэзию» (Завалишин Вяч.  О новой книге Кленовского // Новое русское слово. 1959. 24 мая. №16866. С.8).
По мнению Ю.Терапиано, «суть поэзии Д.Кленовского, конечно, не в одном только внешнем умении, а в том, что каким-то чудом ему удалось до сих пор сохранить в целости дореволюционную духовно-душевную атмосферу, идею искусства и красоты» (Терапиано Ю.  Новые книги // Русская мысль. 1959. 16 мая. №1369. С.4).
Н.В.Станюкович назвал «Прикосновение» «одной из самых чистых и глубоких книг эмиграции» и высказал предположение, что это «книга жизненных итогов»: «Новая - пятая - книга Д.Кленовского, минуя лихорадочные болота современности, непосредственно вытекает из прохладного, бездонного озера русской лирики. <…> Она, стремясь разгадать Большую Правду жизни и смерти, “прикасается” Божественных Тайн.
Молодость вряд ли оценит некоторые ее строки, но старость найдет в ней след своего короткого, безнадежного бунта и предсмертного просветления. Какая тончайшая ткань брошена поэтом над “родимым хаосом”! <…> Д.Кленовский перекликается (откинем нелепую мысль о подражательстве - оно, на такой высоте, невообразимо) с Тютчевым в своей “ненасытной” любви к земле <…> “Касания” поэта ко всему, чем мы жили и живем, обладают чудесным даром воскрешать полузабытое, стершееся и снова дарить теми полноценными впечатлениями бытия, которые казались нам уже навеки утраченными» (Станюкович Н.В.  Среди книг и журналов // Возрождение. 1959. №88. С.125–128).
Большую журнальную статью посвятил Кленовскому Н.Ульянов: «Кленовскому, благоговеющему перед памятью Гумилева, удалось счастливо пройти между двух смертей - безличия и позы. <…> Образ его не вызывает сомнения в подлинности. Это редкий в русской литературе, особенно в современной лирике, образ. Обо всем случайном, что было, обо всей грязи времени, через которое прошел, он молчит. Боль свою и раны скрывает. Он знает, что страдание утратило цену в наши дни, что оно унизительно, некрасиво. И он не хочет жалобы и грусти Чайковского в своих стихах, но стремится к сдержанному аристократическому тону Шопена. Рожденный быть поэтом, он все чуждое поэзии отбрасывает.
Кленовский, подобно йогу или тибетскому мудрецу, знает какую-то тайну мира и человека. В его стихах можно подметить подобие учения. Оно связано с перевоплощениями, со странствием души через миры и времена, с пониманием смерти, как освобождения и нового рождения. Говорят, это взгляд теософский. Не берусь судить. В нем столько же от пантеизма, от натурфилософии, от мистицизма начала ХХ века. Важно, что в нем нет ничего, что не было бы уже достоянием мировой и русской поэзии. Если поэт и увлечен какими-нибудь доктринами и верованиями, мы их не замечаем; он, как пчела, сумел добраться до их поэтического меда и вкус меда делает безразличным его происхождение. 
<…> творчество его - редкий образец служения слову. Не много в наши дни найдется мастеров такого чеканного, простого, но сильного стиха. Он точен, ясен, конкретен. Никаких туманностей, ни одного фальшивого, либо вычурного образа, все имеет гранитные, и вместе с тем легкие очертания. Правда и простота в соединении с изысканностью составляет неотразимую прелесть образов Кленовского. Чего стоит один этот царскосельский

......кувшин в бессмертных черепках
Откуда пили ласточки и музы.

Поэтика Кленовского никогда бы не могла быть выведена из “манифеста” З.Гиппиус:

Я раб моих таинственных
Необычайных снов...
Но для речей единственных
Не знаю здешних слов.

Иных слов, кроме “здешних”, у Кленовского нет и он в них не нуждается. То таинственное и необычайное, что ему ведомо, никакими другими словами передано быть не может. Его трансцендентальность овеществлена, материализована.

О, я знаю, лишь в прикосновеньи
К повседневности моей земной
Обрету нездешнее виденье
Лишь в ее прозрачном отраженьи 
Просияет мир передо мной.

Осязаемость и вещность нашего мира - необходимое условие поэзии Кленовского. <…>
Скажут: не велика заслуга выступить через тридцать лет продолжателем отошедшей в историю школы, не принявши во внимание совершившегося с тех пор литературного прогресса. Но кто сказал, что последние тридцать лет означают прогресс, и кто возьмет смелость утверждать, что поэзия шла вперед, а не “брела разно” и не блуждала глухими тропинками? В годы разброда ценятся люди, у которых сильна память о столбовой дороге литературного развития, а Кленовский с самого появления в эмиграции не устает вещать об обретении им этого пути. Он знает, что последний столб, венчанный бронзовой фигурой орла, носил название акмеизма, и начал от него свое движение, игнорируя все другие вехи и знаки. Он не устрашился даже слабостей акмеизма - бедности метрики, строфики, мелодики, и вытекающего отсюда ослабления стиховой напевности; принял это во имя стремления к простоте выражения, к оборотам разговорного языка. Кто знает, как трудно давалась такая простота Ахматовой и Мандельштаму, тот не может не оценить успехов Кленовского в развитии этой стихотворной тенденции.

Жизнь моя с виду не так плоха
Днем - с земляками играю в прятки,
Ночью... - кто ночью меня слыхал?
Зубы в подушку - и все в порядке.

Свободе этой разговорности, отсутствию какой-либо скованности, преодолению опасности срывов, как в сторону выспренности, так и в сторону бытовизма, могут позавидовать многие мастера из числа его учителей.
До какой степени он акмеист, видно из того, что даже нелюбовь к глаголам и приверженность к именам существительным усвоены им от своих мэтров.

Их ровно пятьдесят от сердцевины
Тугих колец на спиленном стволе,
Ровесник мой на медленной земле,
Вот и закончен он, наш путь единый.

Здесь ни одного глагола, если не считать двух страдательных причастий. Никаких событий и происшествий. Статичность, медитативность и скрытый драматизм - предмет устремлений акмеистов старшего поколения - приобрели у Кленовского высокую степень выразительности. Но он унаследовал также тяготение к благородной звучности и ясности стиха пушкинской поры, каковому нельзя не придать в наши дни чрезвычайного значения. Все это заставляет думать, что перед нами явление значительное. Писать его поэтическую биографию еще рано, но отдать дань читательского восхищения - прямой наш долг.
Есть в поэзии Кленовского мотив, заслуживающий особого упоминания. Это - драма Царского Села.

Казненных муз умолкший городок!

Мы дожили до гибели священного града русской поэзии, но ни в советской России, ни в эмиграции не раздалось такого возгласа скорби о духовном отечестве поэтов золотого и серебряного веков. Кленовский пропел ему достойный реквием. Читая его пронзающие душу стихи, чувствуем себя приобщенными к печальной и высокой тризне. Нам дано горькое утешение в возможности проститься с русской славой и осознать собственные сердца, как последнее ее прибежище» (Ульянов Н.  Д.Кленовский // Новый журнал. 1960. №59. С.121–126).

180.  Новый журнал. 1957. №49. С.106.
182.  Новый журнал. 1957. №49. С.106.
183.  Новый журнал. 1957. №49. С.108. Краевич  Константин Дмитриевич (1833–1892) - физик, педагог, преподавал в ряде гимназий, военных училищ, в горном институте и морской академии; автор учебников по физике, алгебре и космографии, выдержавших много изданий, сотрудник «Журнала Русского физико-химического общества», издатель журнала «Семья и школа» (в 1876–1882). …О конквистадорах рифмует строки…  - имеется в виду Н.С.Гумилев, в 1903–1906 гг. учившийся в Царскосельской Императорской Николаевской гимназии (1870–1918). …седеющий поэт…  - Иннокентий Федорович Анненский был директором Царскосельской гимназии в 1896–1905 гг.
184.  Новый журнал. 1958. №52. С.48; стихотворение также было напечатано: Грани. 1959. №44. С.47.
185.  Новый журнал. 1958. №52. С.48.
186.  Новый журнал. 1958. №52. С.49.
187.  Новый журнал. 1958. №55. С.107; стихотворение также было напечатано: Грани. 1959. №44. С.46.
188.  Новый журнал. 1958. №55. С.108; стихотворение также было напечатано: Грани. 1959. №44. С.46.
190.  Новый журнал. 1958. №55. С.106.
194.  Новый журнал. 1958. №55 С.109.
195.  Грани. 1958. №37. С.115–116.
196.  Новый журнал. 1958. №52. С.47; стихотворение также было напечатано:  Грани. 1959. №44. С.46. Адамович, рецензируя «Новый журнал», дал высокую оценку подборке Кленовского и особо отметил это стихотворение: «Кленовский - настоящий мастер, требовательный, подчеркнуто консервативный, но умеющий одной чертой, одним намеком вдохнуть в свой консерватизм жизнь, остановиться там, где началась бы мертвечина. Вот, например, его первое стихотворение, о “славном содружестве поэтов благословенной пушкинской поры”: на первый взгляд - типичная стилизация под тридцатые годы прошлого века. Одна, единственная строка - “развлечены, но не потрясены”, с этим двойным, непривычным «ны», - заставляет насторожиться и вносит в пушкинообразное, будто бы подражательное стихотворение нечто свое, новое, живительное. Или неожиданное “перешептали” в стихотворении об украинских соловьях, настолько голосистых, что их не перекричать, но которых влюбленным удалось “перешептать”! Каждое стихотворение Кленовского отмечено подобными своеобразными находками. В общем складе его поэзии есть что-то гумилевское: мужественность, стройность композиции, стойкость в раз навсегда принятой литературной позиции. Но гумилевскую манеру Кленовский обточил и развил, от основных ее принципов не отступая» (Адамович?Г.  Новый журнал. Книги 51–52 // Русская мысль. 1958. 5 июня. №1221. С.4).
197.  Новый журнал. 1957. №49. С.107.
199.  Новый журнал. 1958. №52. С.48.
201.  Новый журнал. 1958. №55. С.107.
206.  Грани. 1958. №37. С.116–117. С датировкой 1957–1958.
207.  Грани. 1958. №37. С.115.
213.  Грани. 1958. №37. С.116.
214.  Грани. 1956. №31. С.51. С разночтением в предпоследней строке: «Нажать курок». Изменение было внесено Кленовским после того, как Ю.Терапиано в отзыве на журнальную подборку усомнился в правильности выражения «нажать курок» (Терапиано Ю.  «Грани», выпуск 31-й // Русская мысль. 1957. 12 января. №1003. С.4–5).
218.  Новый журнал. 1957. №49. С.107.

Уходящие паруса (1962)

О подготовке нового сборника стихов в переписке со своими друзьями Кленовский начал упоминать уже на следующий год после «Прикосновения». 31 декабря 1960 года он с удовлетворением сообщил Шаховскому: «Мне в этом году пишется, и стихов почти уже хватает для нового сборника. Если мои заокеанские друзья, заимообразно финансировавшие издание всех моих предыдущих книг, придут мне и этот раз на помощь - возможно, что в 1961 году смогу издать новый сборник» (Переписка с Кленовским. С.108–109).
Через полгода Кленовский определился со сроками и 10 июня 1961 года писал Маркову: «Думаю к Рождеству издать новый сборник. Стихов для него и притом с отбором (с моей точки зрения, конечно) достаточно. Деньги на это дело опять дают заимообразно мои друзья. Но беспокоит меня вопрос распространения книги, чрезвычайно для меня важный, ибо “меценаты” мои - люди весьма слабого достатка и нужно побыстрее вернуть им долг» (Письма Кленовского Маркову. С.681).
В начале 1962 года был отпечатан тираж и разосланы экземпляры. 28 февраля 1962 года Шаховской, получив экземпляр, написал автору: «Последняя Ваша книга еще прекрасный шаг Вашей поэзии» (Переписка с Кленовским. С.119). Сам Кленовский в ответном письме от 10 марта 1962 г. так оценил сборник: «Мои “Уходящие паруса” - книга сомнений, догадок, колебаний, мгновений просветления и мгновений помрачения (может быть, и заблуждения - не упорствую). Но, вероятно, всем этим сочетанием она человечна  и (как я вижу из многочисленных на нее откликов) глубже и вернее трогает сердца, чем иные благостные песнопения, а тем паче, поучения. Те для “своих”, для "твердых" в вере, мои стихи для всякого. Кое-кто писал мне, что даже горькие мои стихи утешают, что вообще стихи этой книги помогают не только жить, но и умереть. Все это позволяет мне думать, что книга моя не таит в себе дурного начала» (Там же. С.122).
Отклики на сборник и впрямь были восторженные. 
В.Завалишин в своей рецензии привел отзыв «ученого из СССР»: «Поэзия Кленовского есть чудом сохраненное отражение Петербурга былых времен. У Кленовского летаргический талант. Он заставляет нас верить в реальность исчезнувшего и умершего». От себя Завалишин добавил: «Кленовский, сохраняя поэтическую технику предреволюционных акмеистов, продолжал с исключительной тщательностью шлифовать ее и благодаря этому - в ряде случаев - ее обновил. <…> В чем Кленовский сходен с поздними акмеистами, так это в том, что духовный строй “Уходящих парусов” обнаруживает те же черты примиренности с символизмом. <…> Что особенно хорошо в этом замечательном сборнике, так это романтизм, освещенный отсветами, таинственным звоном нездешнего» (Завалишин Вяч.  Новый сборник Д.Кленовского // Новое русское слово. 1962. 27 февраля).
Л.Ржевский свою рецензию также начал с одного из таких устных откликов рядовых читателей: «“Я просто в священном восторге от последней книги Кленовского, - писала мне недавно вдова одного эмигрантского беллетриста. - Прочтя, дней десять бродила, как во сне… Меня очаровало содержание”.
Завидный отзыв! Я показал его знакомому поэту.
– Да, - сказал он, не без легкого скепсиса в голосе, - у Кленовского много восторженных почитателей, потому что стихи его очень доступны.
Я поблагодарил его мысленно за тему. В самом деле: Д.Кленовского очень читают. И, видимо, не только в эмиграции <…> Доступность, конечно, не синоним художественности, но “недоступность” - еще в меньшей мере. <…> в стихотворениях Кленовского доступна прежде всего подкупающая гармония мысли и поэтического тепла <…> “След жизни”, “Навстречу небу”, “Неуловимый спутник”, “Прикосновение”... Внутренняя поэтическая тема Кленовского выступает уже из одних заголовков этих четырех выпущенных им в эмиграции сборников. “Уходящие паруса”, сборник, о котором идет речь, - продолжение этой темы. Не называю ее потому, что она столь же хорошо ощутима, сколь плохо укладывается в прозаические слова. В поэтические - дело иное. <…> 
Мотив Неотвратимого - один из сквозных мотивов сборника, тонкой, без нажима, гармонической инструментовки. <…> И ощущение Времени?– некий, как уже было сказано, почти на слух уловимый фон. <…> Не знаю, как ценители недоступного, но ценители подлинного в поэзии мимо этого не пройдут. Как и мимо другого прекрасного в книжке» (Мосты. 1963. №10. С.416–418).
Я.Н.Горбов в своем отзыве также подчеркнул важность темы времени в творчестве Кленовского, отметив мотив неотвратимостии нежелание смириться с неотвратимым. Больше всего его восхитило в поэзии Кленовского то, что «о главном говорится в стихах так великолепно простых, что почти это страничка из записной книжки» (Горбов Я.Н.  Литературные заметки // Возрождение. 1962. №124. С.141–147).
Ю.К.Терапиано счел, что «шестая книга стихотворений Д.Кленовского и пятая, изданная им в эмиграции, в основном является продолжением прежней творческой линии этого поэта и не вносит никаких изменений и неожиданностей в наше представление о его поэзии <…> Читая его новый сборник, как-то еще яснее, чем прежде, видишь три главных "ноты" в его поэзии, которые, сосуществуя и порой взаимопроникая одна другую, составляют ее основную тональность. Назовем их символически: 1) “Рассуждающая поэзия”; 2) “Некрополь” (воспоминания, память о прошлом) и 3) “Прорывы”» (Терапиано Ю.  Новые книги // Русская мысль. 1962. 28 июля. №1870. С.6–7).
220.  Новый журнал. 1961. №63. С.83.
221.  Мосты. 1960. №5. С.5. Фра Беато  - Фра Беато Анджелико (fra Beato Angelico), в миру Гвидо ди Пьеро (Guido di Piero; ок. 1400–1455), итальянский живописец флорентийской школы, монах-доминиканец (под именем Фра Джованни да Фьезоле; fra Giovanni da Fiesole), настоятель монастыря Сан Марко во Флоренции. Перед тем как взять в руки кисть, молился и не мог писать Распятие без слез. После смерти его стали называть Беато (Блаженный), несмотря на то, что этот статус не был официально признан за ним церковью.
222.  Новый журнал. 1960. №61. С.64.
223.  Новый журнал. 1960. №61. С.63.
224.  Воздушные пути. 1960. №1. С.258.
225.  Мосты. 1959. №3. С.53. С измененной заглавной строкой: «Когда мой ангел на плечо...». Подборка стихов в альманахе настолько пришлась по вкусу В.Завалишину, что он посвятил ей отдельный (заключительный) раздел в обзорной статье об эмигрантской поэзии: «В третьей книжке “Мостов” помещены новые стихотворения Дмитрия Кленовского. Мимо этих стихов нельзя пройти - слова действуют как музыка - и горестная, и в то же время умиротворенная. Самая совершенная техника - та, совершенства которой не замечаешь» (Завалишин Вяч.  Поэзия этих дней (Из записной книжки) // Новое русское слово. 1960. 27 марта).
226.  Новый журнал. 1960. №61. С.65. «миллиарды лет скитаясь с нею»  - Эта строчка вызвала протест у Шаховского, написавшего Кленовскому: «Грустно, конечно, было мне читать рефрены о том, что мы “миллиарды лет скитаемся” со своей душой. Это языческое антропософско-теософическое марево (или, лучше сказать, космический кошмар) так далеко от драгоценнейшего кристалла Истины логоса жизни нашей. Господь да простит Вам эту измену Кротчайшей, но Огненной Истине Христовой» (Переписка с Кленовским. С.119).
227.  Мосты. 1960. №5. С.13.
228.  Новый журнал. 1961. №63. С.84.
230.  Мосты. 1960. №5. С.18.
231.  Грани. 1961. №49. С.6.
232.  Новый журнал. 1961. №63. С.86. Отзываясь на подборку Кленовского в 63 номере «Нового журнала», Терапиано написал: «В этом цикле его стихотворений мысль философского порядка, размышления о цели жизни, о значении времени, о душе доминируют над лирической стихией, подчиняя ее, заставляя как бы иллюстрировать ту или иную глубокую мысль. Пятое стихотворение цикла “Мне больше ничего не надо”, конечно, сознательно, вносит эмоциональный перебой в эту возвышенную музыку и тем самым согревает ее» (Терапиано Ю.  «Новый журнал». Книга 63. Часть литературная // Русская мысль. 1961. 6 мая. №1678. С.6–7).
233.  Новый журнал. 1960. №61. С.66.
234.  Грани. 1961. №49. С.5.
235.  Мосты. 1960. №5. С.16.
236.  Мосты. 1960. №5. С.14. В журнальной публикации цикла «Стихи о Петербурге» первое стихотворение было другим («Среди всего, чего не надо…»; см. в разделе «Стихотворения, не включавшиеся в сборники»), и весь цикл был датирован 1956 годом.
237.  Грани. 1956. №31. С.52–52. Отзываясь о подборке стихов Кленовского в «Гранях», Ю.Терапиано отметил непонравившиеся ему строки и, в частности, обратил внимание на это стихотворение: «К сожалению, и сейчас, в стройных, вполне акмеистических “Стихах о Петербурге”, опять встречается такое странное сочетание: «Не те коня четыре у моста» (Терапиано Ю.  «Грани», выпуск 31-й // Русская мысль. 1957. 12 января. №1003. С.4–5). Позже Кленовский внес поправки в строки, о которых писал Ю.Терапиано, однако это стихотворение включил в сборник, оставив без изменений.
238.  Новый журнал. 1961. №65. С.30.
239.  Воздушные пути. 1960. №1. С.87. Г.П.Струве счел, что это стихотворение не удалось автору, и писал В.Ф.Маркову 24 ноября 1959 г., отзываясь о первом выпуске «Воздушных путей»: «Из стихотворений всего лучше — моршеновское. И Кленовский (особенно в первом стихотворении), и Чиннов — ниже собственного уровня» (Собрание Жоржа Шерона, Лос-Анджелес).
240.  Новый журнал. 1961. №65. С.28.
241.  Новый журнал. 1961. №63. С.87.
242.  Новый журнал. 1961. №63. С.84.
243.  Мосты. 1959. №3. С.56.
244.  Мосты. 1959. №2. С.102.
245.  Мосты. 1960. №5. С.19.
246.  Грани. 1961. №49. С.5–6.
247.  Новый журнал. 1961. №65. С.29.
248.  Новый журнал. 1961. №63. С.85.
249.  Мосты. 1959. №3. С.55.
250.  Мосты. 1961. №8. С.37.
251.  Мосты. 1961. №8. С.38.
252.  Грани. 1961. №49. С.7. С датировкой 1961.
253.  Мосты. 1959. №2. С.101.
254.  Грани. 1961. №49. С.7.
255.  Мосты. 1959. №2. С.100.
256.  Мосты. 1959. №3. С.54.
257.  Мосты. 1959. №3. С.57.

Разрозненная тайна (1965)

9 октября 1964 года Кленовский написал Панину: «После почти двухлетнего молчания у меня этим летом проснулся аппетит к стихам, и сейчас их хватает для нового сборника обычного моего объема. Мечтаю, если Бог даст живота и обстоятельства это позволят, издать его к весне. Это будет шестой за 15 лет. До этого стихи частично появятся, видимо, в журналах» (Письма Кленовского Панину. №207. С.162).
Менее чем через месяц, 3 ноября 1964 года Кленовский сообщает Шаховскому: «Новый мой сборник фактически готов, но удастся ли его издать - более чем сомнительно» (Переписка с Кленовским. С.143). О причинах сомнений он подробно рассказал Панину: «Та типография, где я печатал все мои книги, ошарашила меня пренеприятным сообщением, что типографские цены повысились и что издание новой книги обойдется мне в полтора раза дороже, чем предыдущей! Это ставит издание книги еще больше под сомнение» (Письма Кленовского Панину. №207. С.163).В письме от 25 декабря 1964 года Шаховской предложил Кленовскому прислать ему рукопись: «Я попробую найти ей издателя (на условиях, которые вас не свяжут ничем). Что в моих силах, я сделаю» (Переписка с Кленовским. С.147).
Растроганный Кленовский пишет Шаховскому 1 января 1965 года: «Очень-очень Вам за все это признателен! Впрочем, судьба моей книги теперь определилась: я издаю ее сам, поскольку добрые друзья наскребли для меня сумму, необходимую для оплаты первых шагов издания, а что касается оплаты шагов последних - надеюсь, что подойдет в течение ближайшего месяца-двух еще кое-что». (Там же. С.149). Дело, однако, затянулось не по вине Кленовского, 24 февраля 1965 года он писал Панину: «Сборник мой сдал я в печать уже месяц с лишним тому назад и думал, что вот-вот придут гранки, тем более что мюнхенская типография клятвенно обещала закончить издание за месяц–полтора, но вместо гранок получил на днях известие, что единственный наборщик типографии, катаясь на коньках, сломал руку и неизвестно когда приступит к работе! Вот досада! Теперь нельзя и мечтать о том, чтобы книга вышла в свет раньше апреля или мая… Благодаря этой задержке я, впрочем, добавил в нее еще несколько стихотворений» (Письма Кленовского Панину. №207. С.165–166). Книга вышла даже позже, во многом благодаря чеку, высланному Шаховским. 6 июня 1965 года Кленовский писал ему: «На днях я получил, наконец, из типографии первый (и пока единственный) вполне готовый (т.е. отпечатанный, сброшюрованный и в обложке) экземпляр моего нового сборника». (Переписка с Кленовским. С.154).
Седьмая книга Кленовского - «Разрозненная тайна» - была напечатана, как и почти все его книги, в мюнхенской типографии И.Башкирцева, с посвящением «Моим друзьям» (в отличие от других сборников, традиционно посвящаемых «Моей жене»).
Отзывы на книгу друзей и поклонников в письмах были, по обыкновению, теплыми, а вот немногочисленные печатные рецензии в большинстве своем показались Кленовскому поверхностными. 15 декабря 1965 года он жаловался Шаховскому: «Вы вот пишете: “Вышла книга ‘Разрозненная тайна’. Почему же набрали воды в рот критики литературные”. Вы совершенно справедливо заметили, дорогой Владыка, именно вот это отсутствие полновесных  отзывов о моей книге. В “Нов<ом> рус<ском> слове” один Аргус, действительно крепко любящий мои стихи, откликнулся на книгу в своих “Слухах и фактах”, откликнулся очень искренне и тепло, но все же это был только фельетон , статьи серьезной  в газете не появилось и не появится . В нью-йоркской “России” очень хорошо, но кратко, откликнулся на книгу Месняев. И это все, что было в американской печати (газетах). Что касается толстых журналов, то, казалось бы, должна была бы появиться рецензия в “Новом журнале”, но надежды на нее у меня нет . Гуль не откликнулся письмом на присылку ему книги. Журнал его промолчал о моих двух предыдущих сборниках : “Прикосновении” и “Уходящих парусах” - я уверен, что промолчит и об этом. Так же поступят и “Грани”. “Посев” не дал, хотя я просил, краткого сообщения о выходе моей книги. В “Русской мысли” была статья Терапиано. Не помню, писал ли я Вам о ней? Написана она в обычной по отношению именно ко мне  манере: начинается с разных попреков и придирок и лишь под конец упоминается, что есть, мол, и хорошие стихи. И на этот раз Терапиано “зачеркнул” все те мои стихи, в которых трактуется “эзотерическая (как он выразился) тема” и заявил, что “прекрасным поэтом” я становлюсь лишь тогда, когда я “перестану размышлять”. Вот полнейший отчет о том, какие отклики на мою книгу появились в печати. <…> Я получил, конечно, и превосходные отклики. Очень умно и чутко откликнулись на мою новую книгу из тех, чьи имена Вам известны, - Моршен, Алексеева, Чиннов и др. - но именно поэты, а не критики. Пришли совсем замечательные письма от незнакомцев, случайно купивших и прочитавших мою книгу - они доставили мне особенно большую радость. <…> Каких-нибудь новых “высот” я в “Разрозненной тайне”, конечно, не достиг, но мне представляется (и это многие отметили), что она на уровне моих предыдущих книг; и уж во всяком случае, таких вопиющих срывов, которые заставили бы отвернуться от меня моих друзей, в ней нет» (Переписка с Кленовским. С.166–167). О рецензии Терапиано Кленовский уже писал Шаховскому не без горького сарказма тремя месяцами раньше, 15 сентября 1965 года: «Должен с прискорбием сообщить Вам, Владыка, что влиятельным критиком Ю.Терапиано, подвизающимся в парижской “Русской мысли”, мне запрещено писать об ангелах! Уже в рецензии о №10 “Мостов”, где было опубликовано мое стихотворение (впоследствии по Вашему совету несколько видоизмененное) “Мы ангелам не молимся совсем” - сей Терапиано писал: “уж какие теперь ангелы!”. В рецензии же о моей новой книге он возражает против “обилия (в ней) ангелов” (хотя их там, кстати, совсем мало! Д.К.), “приходящих на помощь”. “Без ангелов - добавляет он - поэтам обойтись невозможно!” Как же быть, Владыка? Вообще, за “метафизическую часть” (как он выразился) моей книги получил я от него порицание и осуждение. <…> Вот так и остаешься: с несправедливым обвинением, намаранным поперек книги! Ведь на критиков управы нет!» (Переписка с Кленовским. С.159-160).
Чтобы поправить ситуацию, Шаховской опубликовал хвалебную статью сразу в двух изданиях: в «Новом русском слове» 12 июня 1966 года и перепечатал тот же текст в «Русской мысли» 23 июня 1966 года.
Кроме упомянутых, было и несколько журнальных отзывов. Я.Н.Горбов в рецензии попытался объяснить название сборника: «То тайное, что мы храним в сердце, и то тайное, что живет в наших душах, не отзвук ли это разлитой вокруг нас единой и общей тайны, о которой поэзия - лучше всего иного - позволяет что-то сказать? <…> Кленовский “подобрал в пыли таинственные черепки” и размышляет:

Как хороша должна быть в целом
Разрозненная тайна их.

Принимая непреложность назначенного пути (как другие) он (так же, как другие) верит

…все-таки в возможность
До невозможного дойти.

<…> читателям помогает “дойти до невозможного” <…> обостренное чувство ритма, отбор рифм, гармоническое сочетание образов, умение сделать почти музыкальные фразы и созвучие с теми, “кто всматривается в приближающийся берег”. Поэзия, очевидно, над всем преобладает и продолжает преобладать для автора “Разрозненной Тайны”» (Возрождение. 1965. №165. С.141–143).
Ту же мысль повторил в своей статье Георгий Месняев (в основу статьи был положен его доклад, сделанный 1 мая 1966 года на собрании Общества имени А.С. Пушкина в Америке, посвященном творчеству Кленовского): «Некоторые могут спросить: что же это такое “разрозненная тайна”, и разве может быть тайна разрозненной?
Она разрозненна потому, что во всей полноте человеку не дано постигнуть тайну жизни и смерти. Только по отдельным летучим чертам, по неясным намекам, по едва заметным следам - мы можем догадываться о ней.
Каждому, на его жизненном пути, даются некие знамения, те “таинственные черепки”, собирая и сопоставляя которые, мы можем как-то догадываться о целом». (Месняев Г.  Последний царскосельский лебедь // Возрождение. 1966. №175. С.138–149).

258.  Новый журнал. 1965. №78. С.29.
259.  Мосты. 1965. №11. С.3.
260.  Новый журнал. 1964. №77. С.38.
261.  Новый журнал. 1962. №69. С.31.
262.  Новый журнал. 1964. №77. С.38.
263.  Новый журнал. 1962. №68. С.26.
264.  Грани. 1956. №31. С.50. С заглавной строкой «Я с давних пор в моих мечтах…» и с разночтением во второй строке: «Желанье это сохранил».
265.  Новый журнал. 1962. №68. С.29.
266.  Мосты. 1963. №10. С.3. С разночтением в строке 5: «А между тем до Бога далеко». В книжном варианте строка была изменена после полемики с Шаховским, который написал Кленовскому 7 апреля 1963?г.: «Ваши стихи в №10 “Мостов” еще более зрелые, чем раньше, чистое у них звучание, и лишь один духовный диссонанс есть в первом стихе: “А между тем до Бога далеко”. Это плохая строка, потому что неверная: Бог безмерно ближе к человеку, чем ангелы! Ибо только Он “везде Сый и всея Исполняяй”. И нельзя Бога ставить как бы рядом с Ангелами, соразмерять их» (Иоанн Шаховской, архиепископ.  Переписка с Кленовским. С.22). Кленовский согласился с Шаховским, объяснившись в письме от 19 апреля 1963 г.: «Должен, однако, признаться Вам, Владыко, (ожидая новой нахлобучки…), что представляя себе духовный мир, как некую сложнейшую организацию, я привык обращаться, если можно так выразиться, к младшим ее сотрудникам (у них и время больше и мне с ними как-то проще), конкретно к моему ангелу-хранителю, а уж он замолвит за меня слово перед Богом, а то и сам, где может, выручит. Это от чувства своего ничтожества и малости, конечно. Ну как может Бог тратить на меня драгоценную Свою Субстанцию!? Есть у него дела поважнее! Вот отсюда и представление “до Бога далеко”, хотя расстояние создано, конечно, мной самим, а не Богом. Но быть с Богом запросто я не решаюсь…» (Там же. С.136).
267.  Новый журнал. 1965. №78. С.30.
268.  Новый журнал. 1965. №78. С.29.
269.  Мосты. 1963. №10. С.5.
270.  Новый журнал. 1962. №68. С.28.
273.  Грани. 1965. №57. С.117–118.
274.  Новый журнал. 1962. №68. С.27.
275.  Новый журнал. 1962. №69. С.31.
277.  Новый журнал. 1964. №77. С.39.
279.  Грани. 1965. №57. С.117.
283.  Новый журнал. 1964. №77. С.39.
284.  Новый журнал. 1964. №77. С.40.
286.  Новый журнал. 1965. №78. С.31.
287.  Новый журнал. 1965. №78. С.31.
290.  Грани. 1965. №57. С.118–119.
295.  Мосты. 1963. №10. С.4.
296.  Мосты. 1963. №10. С.4.
297.  Мосты. 1963. №10. С.5.

Стихи: избранное из шести книг и новые стихи (1965–1966)

Решение опубликовать избранное еще при жизни созревало у Кленовского довольно долго. 30 сентября 1965 года он писал, отвечая на вопрос Панина о новом сборнике: «Мне на днях минуло 73 года, силы слабеют, память тоже - если не запишу мелькнувшую в мозгу строчку стихов - тотчас же забываю... Если песенка не спета, то во всяком случае она уже допевается . Недуги донимают все сильнее. Нет, дорогой, не будет следующей книги! Maximum, что может быть, - это книга избранных стихов  из шести изданных в эмиграции сборников. Мои литературные друзья все уговаривают меня решиться на это, тем более что два моих первых сборника (“След жизни” и “Навстречу небу”) давно распроданы, а спрос на них есть, и в “Избранное” можно было бы включить наибольшее число стихов именно из этих книг. Но мне думается: не целесообразнее ли будет издать такое “Избранное” после моей смерти?» (Письма Кленовского Панину. №207. С.169–170).
Однако в переписке с друзьями продолжает обсуждать состав будущей книги и 3 ноября 1965 года пишет Панину: «Насчет того, что мое “Избранное” (если оно когда-нибудь будет издано) следует сопроводить дюжиной-полторы новых стихов - всецело с Вами согласен» (Там же. С.170). А еще тремя неделями позже, 23 ноября 1965 года, окончательно соглашается с его доводами: «Вы правы, что избранное не обязательно издавать после смерти, вполне уместно сделать это еще и при жизни, дать как некое “резюме” моей работы. Такая книга может быть кстати для тех, у кого нет охоты покупать все мои сборники, а хотелось бы познакомиться с моей поэзией. Можно было бы отобрать сотню стихотворений из 6 книг, уделив несколько больше места, чем другим, двум распроданным уже давно сборникам (“След жизни” и “Навстречу небу”). Я собираюсь на всякий случай сделать отбор стихов для такого сборника» (Там же. С.173).
Через год, в письме Шаховскому от 24 октября 1966 Кленовский сообщал: «У меня давно уже появился план издания моих избранных стихов после моей смерти - были и стихи отобраны, и весь макет книги составлен. За последнее время мои литературные друзья (в том числе Глеб Струве) стали уговаривать меня издать “Избранное” еще при жизни, самому за всем проследить, основывая свой совет в частности на том, что жена моя человек больной, беспомощный, и после смерти не управится с такой задачей, а кому ее можно поручить? К этим доводам прибавилось в последнее время то, что я чувствую себя все хуже, со зрением моим все неблагополучнее, да и у жены зрение, после неудачной операции (я Вам об этом писал) в самом печальном состоянии. Вот и пришел я к выводу, что книгу надо издать самому  и теперь же » (Переписка с Кленовским. С.185).
Выпуск книги некоторое время задерживался по финансовым причинам. 11 декабря 1966 года Кленовский писал Шаховскому: «Моя книга уже полностью набрана и мною прокорректирована. Все идет гораздо быстрее, чем обещал Башкирцев, и это даже меня... пугает, так как денег для окончательного расчета с ним у меня не хватает; уплатить смог пока только две трети. Придется даже, по-видимому, попридержать башкирцевскую прыть, которой, при других обстоятельствах, я был бы очень рад! Всякая денежная поддержка издания для меня поэтому сейчас особенно важна, и я буду очень признателен Вам, дорогой Владыка, если Вы предварительной подпиской на некоторое количество экземпляров придете мне на помощь, рассчитавшись за них уже сейчас» (Переписка с Кленовским. С.186).
Часть расходов по изданию взяло на себя издательство «Международное литературное содружество», что позволило сдать рукопись в набор, однако нужны были еще деньги. 6 февраля 1967 года Кленовский сообщал Шаховскому: «Издание моих избранных стихов едва не зашло в финансовый тупик. Не было никаких средств для окончательного расчета с типографией, и я даже “заморозил”, в поисках их, дальнейшую ее работу над книгой. <…> Теперь все финансовые заботы и страхи отпали, книга вскоре пойдет в печать и к началу апреля, вероятно, выйдет в свет» (Переписка с Кленовским. С.192).
Половину необходимой для издания суммы неожиданно внесла одна из немецких знакомых Кленовского, и вскоре тираж книги был отпечатан, причем удвоенный, не 750 экземпляров, как предполагалось изначально, а целых 1500, для поэтической книги цифра солидная, а по эмигрантским меркам просто огромная. 6 марта 1967 года Кленовский писал И.С.Топорковой: «Издание сборника моих избранных стихов сейчас быстро двинулось вперед, т.к. удалось раздобыть недостающие еще деньги. Я получил из типографии первый готовый (но еще единственный) экземпляр книги, остальное начнет, вероятно, постепенно поступать, и тогда я, конечно, пошлю Вам экземпляр в подарок <…> В книге 218 страниц и фото. Оформлением я лично доволен. На этот раз для разнообразия обложка цветная. Формат мой обычный» (Письма Кленовского Топорковой. С.105).
Книга получила название: Кленовский Д.  Стихи: Избранное из шести книг и новые стихи (1965–1966). Мюнхен: МЛС, 1967. Тексты печатаются по этому изданию, воспроизводится только раздел новых стихов, поскольку стихи из ранних книг вошли в избранное практически без изменений.
8 марта 1967 года Шаховской поздравлял Кленовского «с рождением дитяти, которое, как некий герой Рабле, даже в день своего рождения будет очень велик ростом и тяжел на вес (“томов премногих тяжелей”). Поднимаю мысленно кубок за здоровье дитяти такой же пропорции, как папаша. Вижу, что я не ошибся, когда еще лет 10 - или даже больше - тому назад подписался на… “7-ой том” Ваших сочинений» (Переписка с Кленовским. С.195).
Вскоре последовали первые отклики на книгу. 14 мая 1967 года Кленовский с приятным удивлением написал Шаховскому: «Получаете ли Вы “Русскую мысль”? Там в № от 6 мая появился необычайно доброжелательный отзыв Терапиано (на целый развернутый подвал) о моей новой книге, а тем самым - о моей поэзии вообще. В первый раз он меня таким хорошим суждением побаловал - глазам своим не поверил читая! Есть в статье такие небезынтересные для Вас строки!
“Такое ощущение человека (как у меня - Д.К.) уже не ортодоксально-христианское, а оккультное, антропософское. Но Кленовский с такой напряженностью порой говорит о нем, что его духовное волнение, душевная вибрация, заставляет даже некоторых представителей православной иерархии, интересующихся литературой, прощать ему ‘антропософию’ за его духовное горение”» (Переписка с Кленовским. С.197).
16 июля 1967 года Кленовский писал Шаховскому: «Сборник “Стихи” является завершением и итогом всего моего литературного пути. Не перестаю благодарить Бога за Его великую ко мне милость: выход этого сборника еще при жизни моей, осуществленный моими руками, от отбора стихов до выбора оформления включительно. Удалось и хорошие отзывы о нем услышать. По статьям и по личным письмам некоторых моих собратьев по перу (ниже приведу одно из них) я вижу, что собранные воедино, мои стихи произвели более цельное и верное  впечатление, чем в отдельных сборниках (советую и Вам в будущем такой сборник избранных своих стихов издать!). Вот что пишет мне, например (очень по товарищески!), Моршен:
“Сборник получился на славу! То, что в отдельных сборниках выглядело (для меня) как некое подражание самому себе, оказалось, собранное в один фокус, редким по своей цельности и верным по тону голосом. По сути, Ваши сборники были лишь частями единой книги, и вот теперь она, наконец, вышла в свет целиком. Поздравляю, обнимаю от души рад за Вас!”
Такое же примерно впечатление, как это видно из его отзыва, произвела книга и на Терапиано, а также на Горбова (рецензия в “Возрождении”). Не помню, писал ли я Вам, что получил очень лестное письмо от Адамовича. Говорит, что читает мои стихи “с восхищением и... завистью” и добавляет, что сборник “очень правильно и удачно составлен - в том смысле, что тема его, то есть, Ваша главная тема, в нем постоянно развивается и растет, и стиль Ваш этой Вашей теме безошибочно и непогрешимо соответствует. Можно писать иначе, по-другому, но то, что говорите Вы, должно быть сказано именно по-Вашему, со сдержанной страстностью”» (Переписка с Кленовским. С.199).
Критическими откликами на «Избранные стихи» Кленовский остался в целом доволен. 
О. Можайская в своей статье сочла, что «для всех друзей этого замечательного поэта такой сборник - ценный подарок! Хотя и в предыдущих книгах Кленовского образ поэта выделялся очень четко, но в этом сборнике он вырисовывается еще рельефнее.
Кажущаяся двойственность его духовного облика происходит от неизбежного “соседства” души и тела (тема которую он часто затрагивает в своих стихах). Однако мысли о тяжелой земной участи, о потерях, о смерти, нисколько не заглушают основного лейтмотива, а наоборот, выделяют его еще ярче. Хотя жизнь все чаще мерещится поэту “той скамейкой в конце аллеи”, где так недалеко “до калитки, до той, что вот уже полуоткрыта” и, хотя жаль расстаться с этой жизнью, с той, которую он “огорченно полюбил”, но все же чувство красоты, цельности, осмысленности мироздания не покидает его: ведь страдание это “прекрасное раненье - оттиск духа на остывшей коже”» (Можайская О.  Поэзия Кленовского // Новое русское слово. 1967. 23 апреля).
В «Новом журнале» появилась обстоятельная статья Ю.Офросимова, очень понравившаяся самому Кленовскому: «Достаточно редкостно, что после первого, весьма “детского”, сборника, после последовавшего многолетнего творческого провала, Кленовский сразу же выступает со стихами, обнаруживающими зрелое мастерство и, мало того, заключающими в себе стройное миросозерцание и мироустремление. По шести ранее вышедшим сборникам, а теперь по сборнику “Стихи” (избранное с добавлением стихов последнего периода, бережно изданных “Международным литературным содружеством”) можно совершенно ясно увидеть, как пережитые катастрофы вылились в поэзии Кленовского стремлением объединить эстетику с религией: явление, встречающееся не часто и повергшее иных наших руководителей поэзии (если и поминавших имя Господа Бога, то только всуе) в состояние легкого шока, критического столбняка, от которого, правда, они с трудом постепенно отходят. Уже в самом призвании поэта Кленовскому видится нечто, дарованное ему Свыше и завет “Веленью Божию, о, Муза, будь послушна” сквозит (в смысле почти буквальном) во многих его строках <…> 
В области формы Кленовский не “завоеватель” и не искатель. По натуре он - хороший хозяин, умело допускающий в добрую, старую форму, на которой крепко стоит его поэтическое хозяйство, все то новое, что подходит внутреннему ладу его поэзии. Чуждое какой-либо ортодоксальности творчество Кленовского в его “рифмованных догадках” лишено всякой претензии на пророчество и в соответствии с этим и весь тон его никак не “пламенный”, “без патетических сонат”, язык почти  разговорный и как раз в этом трудно объяснимом "почти" заключено то, что возносит этот язык до поэтических высот.
Особенностью Кленовского является еще соединение очень широкого мистического чувства бесконечности с трезвой здоровой реальностью. Чтобы к бесконечности приобщиться, чтобы осознать, уразуметь ее, вовсе не требуется каких-то особых усилий: бесконечность тут, на земле, излита во всем, во всякой повседневности. <…>
Земля, ее дыхание любы Кленовскому во всех проявлениях. Крепко ощущается им и кровная связь с родиной. Но, отдав ей сыновнюю дань стихами строгого стиля о Царском Селе или прелестными стихами о “медленной” московской весне, он готов “кинуться на колени” и перед флорентийскими холмами и померанцевыми садами Мантеньи; следом за “раздольем Волги” он сейчас же вспоминает “Риальто на рассвете”, и Италия для него не только родина духовная, но и пра-родина, куда, может быть, ему по его убеждению суждено некогда вернуться. И связь с этой страной так глубока, что и тональность многих его стихотворений кажется пропитанной тем особым легко-прозрачным воздухом, который окутывает Италию <…>
Мучительно взывает Кленовский: - “Зачем пришел, куда иду - И почему Тебя не слышу!” Мрак прорезается - и не однажды! - мыслью о крайнем средстве и тогда недобрым холодом веет от стихов, в которых поэт просит, чтобы в тот час, “которого не будет строже”, у него была отнята память о “всех сокровищах неба и земли” - “Чтобы ничего я не запомнил, - Чем мгновенья были высоки: - Ни одной моей подруги дольней, - Ни одной тосканской колокольни, - Ни одной онегинской строки”. И тогда - “уже совсем легко мне будет - Оттолкнуть скамью и умереть”.
Но духовное смятение отдельных стихов тенью на всю  поэзию Кленовского никак не ложится; определяюще для нее совершенно ясно высказанное утверждение: - “Знаю я: на мне печать Господня, - Мне довольно этого сознанья!” “Темные строки”, чуждые существу Кленовского, в ней лишь наваждение и, недобро мелькнув то там, то здесь никак не разладом, а внутренним диалогом , не в силах отравить или хотя бы замутить все творчество, лишенное всякого болезненного “ущерба”, здорового, цельного и согласованного прежде всего своим религиозным устремлением и помыслом. Пусть понятие Бога широко охватывает и начала пантеистической философии и штейнеровского учения, но черты Бога Библии и, конечно, благоговейное преклонение перед Христом, как воплощением Добра, в этой поэзии наличествует. Ангелы хранители, своим почти реальным присутствием раздражая некоторых современников, в образе “неуловимых спутников” чувствуют себя, как дома, в поэзии Кленовского» (Офросимов Ю.  Рифмованные догадки. О поэзии Д.Кленовского // Новый журнал. 1967. №88. С.114–122).
В несколько запоздавшей рецензии на книгу откликнулся Олег Ильинский: «Однотомник стихов Кленовского дает возможность обозреть и оценить творческий путь поэта за последние 20 лет. Это издание - результат взыскательного авторского отбора и поэтому имеет совершенно особое значение, как для русской поэзии в целом, так и для самого автора. В связи с этой книгой я хотел бы высказать ряд соображений о художественной проблематике Кленовского и его месте в русской поэзии.
Основным приемом Кленовского является закрепление ярко пережитой и скульптурно оформленной художественной детали в рамках религиозно-идеалистического миросозерцания. Поэт постоянно ощущает себя на грани или у порога того бытия, которое именуется вечностью. Одновременно в творчестве Кленовского ярко звучит любовь к жизни, своеобразная упоенность жизнью. При отборе художественных впечатлений огромную роль для поэта играет память, не память в смысле простого припоминания, а память в смысле творческой преображающей стихии. Память поэта как бы сама творит образы и осмысливает их в плане крупного эстетико-философского синтеза. При анализе художественного творчества Кленовского именно творческую функцию памяти следует выдвинуть на первый план. Одним из основных качеств Кленовского является способность ярко пережить и с предельным мастерством закрепить пережитое в образе. Кленовский - великолепный мастер стиха. Раз увиденное и пережитое под его пером сохраняет всю непосредственность и свежесть художественного впечатления и, кроме того, приобретает черты вневременности, черты классичности в самом истинном смысле этого слова. Характерная для Кленовского акмеистическая манера сближает его именно с классицизмом (вплоть до античности), а связь с гумилевско-ахматовской традицией, хоть она и налицо, играет для оценки творчества Кленовского значительно меньшую роль. При всех преемственных связях с акмеизмом очень большую роль играет, конечно, то, что Кленовский живет совсем в иную эпоху, чем акмеисты.
Одна из художественных заслуг акмеизма - классическая преемственность этой школы. Классическая преемственность организует, оформляет, оскульптуривает художественное мышление поэта-акмеиста. Но поэт-акмеист кроме того прошел школу романтизма, с ее утонченным психологизмом, с ее философичностью, с ее религиозной проблематикой. Поэзию Кленовского следует рассматривать не столько на фоне акмеизма, сколько вместе с акмеизмом на пересечении классицизма и романтизма. Таким образом Кленовский окажется в русле пушкинско-гетеанской традиции, обогащенной опытом 20-го века.
Во французской поэзии Кленовского можно сопоставить с Андрэ Шенье, творчество которого в общем определяется теми же координатами, конечно, с поправкой на время и индивидуальную тематику. <…>
Соединение тончайшего лиризма с предельной ясностью и классичностью формы является характернейшим признаком поэтического почерка Кленовского. В однотомник включены избранные стихи из шести книг. Каждый сборник Кленовского представляет собой законченное целое. Во всех звучит сквозная религиозная тема, а также тема художественно-символического осмысления космоса:

В каждой капле, камешке, листе
Шумный космос дремлет изначален.
Оттолкнулся - и глядишь, причален
К самой невозможной высоте.

В этих стихах - художественно-философское обобщение поэзии Кленовского. В них ключ ко всему его поэтическому миросозерцанию. Однотомник Кленовского - след жизни крупного поэта, жизни вдумчивой, глубокой и плодотворной» (Новый журнал. 1970. №98. С.289–291).

302.  Новый журнал. 1966. №85. С.80.
303.  Мосты. 1966. №12. С.11.
304.  Новый журнал. 1966. №85. С.80.
305.  Мосты. 1966. №12. С.10.
306.  Новый журнал. 1967. №86. С.62. 
307.  Новый журнал. 1966. №85. С.81. Позже этим стихотворением торонтский журнал «Современник» открыл памятную подборку стихов Кленовского, получив известие о его смерти: Современник. 1977. №33/34. С.9.
308.  Возрождение. 1966. №175. С.48.
309.  Возрождение. 1966. №175. С.49.
310.  Мосты. 1966. №12. С.13.
311.  Новый журнал. 1966. №85. С.81.
312.  Возрождение. 1966. №175. С.48.
315-316.  Новый журнал. 1967. №86. С.61–62.
317.  Новый журнал. 1967. №86. С.62. C заглавной строкой «Вчера его срубили. Что осталось...».

Певучая ноша (1969)

Тираж новой книги Кленовского был отпечатан в мюнхенской типографии Башкирцева в феврале 1969 года.
Кленовский пишет Шаховскому 10 апреля 1969 года: «Хотя я начал рассылать мою новую книгу еще 22 февраля 1969 г., она еще ни до кого в США не дошла. В Европе, конечно, дело другое, и я получил уже много прекрасных откликов; притом не из вежливости или жалости к угасающему поэту, а вполне искренние - это ведь сразу можно различить. Особенно хорошо откликнулись на книгу Б. Зайцев, Г.Кузнецова, М.Цингер, сестра Пастернака Лидия, живущая в Англии, Прегель» (Переписка с Кленовским. С.238).
Большую статью посвятил книге В.Перелешин: «Если бы мы спросили Дм.Кленовского о его взгляде на поэтическое творчество, он, вероятно, согласился бы с нами в том, что стихи - не для  жизни в любом разрезе, а стихи - сама жизнь. Они не могут не писаться. И только у таких стихов, которые не могли не написаться, есть и напряженность, и доходчивость, и очарование, и вескость благородного металла, и внутренняя свобода. <…> Кленовский - поэт, требовательный к себе, сосредоточенный, немногословный, обладающий вкусом и чувством меры <…> 
Дм.Кленовский консервативен, и это видно, прежде всего, из того, что чаще всего он пишет ямбом - почти вдвое чаще, чем хореем. Разностопных стихов (логаэдов) у него в десять раз меньше, чем ямбических. Трехсложными стопами он в “Певучей ноше” не пользуется совершенно.
<…> Воспоминания поэта, его умудренные раздумья причастны вечному идеалу красоты. И потому они обжигают» (Перелешин В.  Залетная душа // Грани. 1970. №78. С.241–247).
Ю.Крузенштерн-Петерец в рецензии отметила, что в новой книге «Кленовский сильнее, чем когда-либо, подчеркивает свою неразрывную связь с Гумилевым. <…> Кленовский - акмеист, акмеизм же по природе не революционен. Его “акмэ” - острие, зовет и уводит вверх к бесконечной красоте. Не пытаясь служить “массам” и ничего от них не беря, он тем самым защищен и от соприкосновения с прикладным, плакатным псевдоискусством, подручным моды или социального заказа, у которого может быть громокипящее настоящее, но никакого будущего.
Но путь “акмэ” требует жестокой дисциплины, необычайной строгости поэта к форме стиха, максимальной выразительности. Он требует и чувства меры и вкуса. И в этом отношении Кленовский безупречен.
В сборнике “Певучая ноша” преобладает ямб - излюбленный размер классиков. Из сорока одного стихотворения - две трети - ямбы, почти все остальные - хореи. <…> при ограниченном выборе размеров, не прибегая ни к каким вычурным приемам, не пользуясь особенно эффективными рифмами, поэт создает насыщенные чувством и ювелирно отделанные стихи.
Образы его скромны, но полны значимости. “Мелкий ослик с грустными глазами”, “Сквозь путаницу веток”, Цветы “в нехитрых платьицах апреля”.
Все сказано как бы вполголоса. А сказано так много. Перед читателем развертывается целая жизнь.
Вспоминая о своих погибших друзьях гимназистах:

И всегда испытываю стыд,
Что друзья убиты вражьей пулей,
Я же почему-то не убит.

Эту тему боли о том, что как будто не все отдано родине, Кленовский пытается объяснить:

Неужели ангел мой когда-то
Потому меня и уберег,
Чтоб не выполненный долг солдата
Искупить я нынче песней мог?

Кленовскому не за что корить себя. Свой невыполненный солдатский долг он вполне искупил песней. За 19 лет, начиная с 1950 года, он подарил нам семь книг. А теперь - восьмую» (Крузенштерн-Петерец?Ю.  О «Певучей ноше» Кленовского // Новое русское слово. 1969. 10 августа).
Ю.Терапиано в критическом обзоре очень высоко отозвался о сборнике: «“Певучая ноша” - большая удача Дм.Кленовского, это, вероятно, одна из его лучших книг» (Терапиано Ю.  Новые книги // Русская мысль. 1969. 17 апреля. №2734). Хороший отзыв бывшего недоброжелателя обрадовал Кленовского, и он не преминул похвастаться им в письмах своим знакомым: Топорковой 25 мая 1969 г. (Письма Кленовского Топорковой. С.111) и Шаховскому 3 июня 1969 г. (Переписка с Кленовским. С.238). Позже Терапиано опубликовал также рецензию на книгу Кленовского в австралийской газете «Единение», с которой в то время сотрудничал.
3 июня 1969 г. Кленовский написал Шаховскому: «Были отзывы и в разных других изданиях, весьма хвалебные, порою восторженные, но по качеству очень посредственные. Критиками эмиграция не богата! Получил много хороших откликов от друзей, знакомых, собратьев по перу, а порой и от незнакомых, случайно набредших на мою книгу - эти отклики особенно приятны. Очень хорошо отозвались на книгу Адамович, Седых, Моршен, Лидия Пастернак (Англия), Ильинский, Прегель, Одоевцева и др. Многие считают эту книгу моей лучшей, с чем я сам, однако, не согласен. Она, по-моему, менее для меня характерна, поскольку в ней скупее затронута “моя” эзотерическая тема; но, может быть, именно это сделало ее для некоторых более приемлемой и приятной» (Переписка с Кленовским. С.238).

318.  Новый журнал. 1968. №92. С.90.
319.  Новый журнал. 1967. №89. С.33.
320.  Новый журнал. 1967. №89. С.36.
321.  Новый журнал. 1968. №93. С.145.
322.  Новый журнал. 1968. №93. С.145.
325.  Новый журнал. 1968. №90. С.26.
326.  Новый журнал. 1969. №94. С.102. «Фонтан любви, фонтан живой! Я в дар принес тебе две розы…»  - из стихотворения А.С.Пушкина «Фонтану Бахчисарайского дворца» (1824). У Пушкина: «Принес я в дар тебе две розы».
327.  Новый журнал. 1968. №93. С.146.
328.  Новый журнал. 1967. №89. С.35.
329.  Новый журнал. 1967. №89. С.34.
330.  Новый журнал. 1968. №91. С.75. Офросимов  Юрий Викторович (1894–1967) - литератор, участник Белого движения, с 1920 в эмиграции в Берлине, участник политической группы В.Б.Станкевича «Мир и труд», член редколлегии белградской газеты «Россия» (1926–1927), с 1933 жил в Белграде, после Второй мировой войны - в Швейцарии. После войны переписывался с Кленовским, опубликовал несколько отзывов о его книгах.
332.  Новый журнал. 1968. №92. С.92.
335.  Новый журнал. 1968. №90. С.27.
338.  Новый журнал. 1968. №91. С.76.
339.  Новый журнал. 1968. №92. С.91.
340.  Новый журнал. 1967. №89. С.37.
341.  Новый журнал. 1968. №91. С.77.
342.  Новый журнал. 1968. №90. С.28.
343.  Мосты. 1968. №13–14. С.23.
345.  Мосты. 1968. №13–14. С.22.
346.  Новый журнал. 1968. №92. С.90.
348.  Новый журнал. 1969. №94. С.101.
349.  Новый журнал. 1968. №90. С.27.
350.  Новый журнал. 1968. №92. С.90. 17 июня 1968 года Кленовский писал Топорковой: «Вы так хорошо рассказали мне в письме о комаре, птичке и цветах в вазе, что я взял Ваш рассказ как тему для стихотворения. Посылаю его Вам» (Письма Кленовского Топорковой. С.107). А год спустя, 25 мая 1969 г., вновь вернулся к той же теме: «Вам будет, вероятно, приятно узнать, что стихотворение о комаре, птице и розе, на которое “вдохновило” меня Ваше письмо, не только отмечено в получаемых мною письмах, но приведено целиком в большой и очень хвалебной статье лучшего эмигрантского критика Юр.Терапиано в лучшей русской эмигрантской газете “Русская мысль”, выходящей в Париже» (Там же. С.111).
351.  Мосты. 1968. №13–14. С.25.
353.  Новый журнал. 1968. №91. С.75.
355.  Новый журнал. 1969. №94. С.101.
356.  Мосты. 1968. №13–14. С.24.

Почерком поэта (1971)

26 октября 1970 года Кленовский писал Топорковой: «Новых стихов, у меня, между прочим, накопилось уже на новый сборник в 70 страниц. Но издать его, по-видимому, не удастся. Я справлялся в типографии в Мюнхене, где печатались все мои сборники, и оказалось, что цены опять сильно скакнули. Сейчас издать сборник втрое дороже, чем десять лет тому назад» (Письма Кленовского Топорковой. С.117). Однако мысли выпустить сборник Кленовский не оставил и 21 ноября 1970 года писал Шаховскому: «Представьте себе, что я, впервые в жизни, пошел на большой и, может быть, даже чреватый несчастьями материальный риск, кинулся очертя голову в самостоятельное издание нового сборника моих стихов!» (Переписка с Кленовским. С.259). В письме Топорковой от 24 ноября 1970 года Кленовский описал финансовую сторону издания боле подробно: «Первый раз в жизни кинулся я, очертя голову, в издательскую авантюру, чреватую всякими трудностями, а м.б., и неприятностями. <…> А издать необходимо, т.к. книга эта явно моя последняя, а чувствую я себя все хуже и хуже. Кто позаботится о ней, когда меня не станет? Вот и решился я на такое: занял у знакомого (немца) сумму, достаточную для первого взноса в типографию, с таким расчетом, что смогу вернуть долг после рождества, когда друзья обычно посылают мне в подарок доллары. Затем сумею, вероятно, повторить заем, чтобы рассчитаться после Пасхи, когда обычно тоже бывают такие подарки (я в этом отношении вроде почтальонов, трубочистов и дворников в былое время)! Дело, как видите, очень рискованное, но другого выхода нет. Придется жестоко на всем вообще экономить. Раньше у меня были друзья-меценаты, помогавшие мне издавать мои сборники, но они все поумирали. Я уже послал в типографию и рукопись, и первый взнос. Если даже мои надежды не оправдаются - буду всячески оттягивать выход книги из типографии, пока не наберутся деньги. В книге будут 54 стихотворения на 72 страницы - это будет самый объемистый из всех моих сборников, исключая “Стихи”. Надеюсь, что Бог мне поможет, и книга будет издана» (Письма Кленовского Топорковой. С.117).
31 января 1971 года Кленовский писал Топорковой: «Получил Ваше письмо с милой помощью изданию книги, за что сердечно благодарю! Вы очень трогательно позаботились о моей книге, как редко кто из моих друзей, и я ценю это чрезвычайно! Книга вот-вот выйдет из печати. С типографией я уже почти окончательно расплатился - иначе она не печатала бы книгу. Теперь остается погасить тот долг, который я для этого сделал <…> Скажу Вам по секрету, что моя книга помогла мне разобраться в том, кто настоящий друг мой и моей поэзии» (Письма Кленовского Топорковой. С.118).
Шаховской, долго не откликавшийся на присланный сборник стихов, 21 мая 1971 г. написал Кленовскому: «Простите, что замешкался ответить прозой  на Вашу книгу “Почерком Поэта”. Но я ведь ответил Вам тоже почерком поэта . Неужели Вы не получили новой моей книги “Избрание Тишины”. Она даже есть двойной ответ - и сутью своей и заглавием на Ваше недоумение… Я сделал даже больше того: надеюсь, 13-го июня в воскресенье поутру русские люди по “Г<олосу> А<мерики>” услышат мою беседу, посвященную последней этой Вашей книге. Так что слишком уж пенять на меня не нужно и вряд ли справедливо…» (Переписка с Кленовским. С.262). Действительно, 13 июня 1971 года радиостанция «Голос Америки» дала в эфир очередную «беседу» архиепископа Иоанна, целиком посвященную книге Кленовского. Текст опубликован в газете «Новое русское слово» (1971. 4 июля).
Олег Ильинский в рецензии писал: «В книге “Почерком поэта” перед глазами читателя происходит процесс поэтического осмысления, поэтического преображения опыта жизни автора. Переживание и художественное преображение для Кленовского, как и для всякого поэта, есть единый акт, акт творчества. Художественно-философское осмысление явлений для Кленовского естественно, как дыхание. Стихи сборника можно условно разделить на две группы - религиозно-философскую, где поэт как бы оглядывается на прошлую жизнь с высоты религиозного постижения, единой религиозной интуиции; эта интуиция уничтожает для него грань между жизнью земной и вечной, так что сама земная жизнь уже предвосхищает то состояние духа, когда времени больше не будет, и то, в основе чего лежит память земной жизни, во всей ее красочной яркости. Эти две темы в творчестве Кленовского гармонично переплетены, художественный образ, сложно одухотворенный религиозным мироощущением поэта, будучи средствами искусства изъят из времени, приобретает черты вечности, вечность же входит в художественное сознание поэта неотъемлемой частью, вечность является предметом постоянного художественного переживания, по отношению к чему располагаются все остальные ценности. Поэт как бы наделен двойным зрением, это двойное зрение помогает ему одновременно воспринимать явления по обе стороны границы, отделяющей время от вечности. Ангел для него столь же (если не более) реален, чем васильки в ржаном поле. И человек (поэт) и ангел одинаково скорбят о том, что из мира уходит красота:

И может быть, иной прохожий
Из ангельских дозорных сил
Вздохнет и пожалеет тоже,
Что ты, колосья преумножа,
Меж ними маки погасил.

В этой концовке одного из наиболее значительных стихотворений сборника образно закреплена основная интуиция поэта - о непосредственном соседстве двух миров. Та же тема с большой художественной убедительностью закреплена в стихотворении “Песнь моя часовней будет длиться”, эта тема вообще - занимает центральное место в книге. <…>
Умение соединить в образе прелесть художественной детали с глубиной и цельностью миросозерцания, - это основная черта мастерства поэзии. Последняя книга стихов Кленовского - великолепный образец творческого постижения и образного раскрытия мира во всей его прелести, трудности, сложности и одухотворенности» (Новый журнал. 1971. №103. С.291–293).
О двоемирии у Кленовского написала в рецензии и О.Можайская: «В своем 9-м сборнике стихов <…> Кленовский дает как бы ключ к тайне своей поэзии. В стихотворении, начинающемся словами “Чем дольше я старею”, он признается, что хотя владеет песней, “но песня не моя”. Она пришла к нему издалека “дорогой ангелов”. Поэту кажется, что он только портит “нездешние слова”. Но трудна дорога “в край земной” для ангельской песни» (Можайская О.  Не здесь рожденная, но здесь пропетая // Новое русское слово. 1971. 7 марта. С.6).
Вновь с похвалой отозвался о книге Ю. Терапиано: «Новая книга стихотворений Дм.Кленовского “Почерком поэта” радует какой-то особой, неувядаемой свежестью переживаний, в наше время столь редко встречающейся даже у очень молодых поэтов <…> новый подарок <…> всем любителям настоящей поэзии» (Терапиано Ю.  Новые книги // Русская мысль. 1971. 25 марта. №2835).
Восхищенной была и рецензия Ноны Белавиной: «Просто удивительно, как бесконечно много тем у этого поэта. <…> Поэту доступно высокое умение стоять над обыденными человеческими неудачами, умение чувствовать суть и глубину жизни и быть за все благодарным» (Современник. 1971. №22–23. С.166).
Спустя некоторое время Л.Ржевский написал большую статью о Кленовском, в которой вел речь, среди прочего, и о последней его книге: «Для меня главная сторона поэтики Кленовского - это ее принадлежность к так называемому Серебряному веку русской поэзии, именно - к поэтическим заветам и традициям акмеизма. <…> “Последний акмеист”?– Дмитрий Кленовский - через многие годы и мимо многих влияний пронес совершенную ясность поэтического слова. Это не значит, конечно, что в его поэтике нет элементов символики, но это у него символ-образ, не сиимвол-ребус; примером высокой ясности оказывается почти каждая его строфа.
В жанре небольшого лирического стихотворения - главном жанре Кленовского - лирический герой почти всегда сам автор, который делится с нами своими представлениями и переживаниями. Тема “жизнь”? – главная внутренняя тема лирики Кленовского, и это делает многие его стихотворения своего рода философскими медитациями. <…> А взгляд на жизнь - светлый и благодарный. <…> Гармоническое ощущение мира, как оно пролито на поэтические строки, у Кленовского полней и совершеннее, чем у Гумилева. <…>
Повседневность - тоже тема в лирике Кленовского, - то есть то обычное, немудреное, что предстоит взору, течет и мелькает мимо, но что может стать поэтическим отбором, деталью, творчески превращенной в нечто значительное и глубокое» (Ржевский Л.  Последний акмеист: О творчестве Дмитрия Кленовского // Новое русское слово. 1974. 7 апреля).

359.  Новый журнал. 1970. №99. С.30.
361.  Возрождение. 1969. №213. С.52.
362.  Новый журнал. 1970. №98. С.110.
363.  Новый журнал. 1970. №99. С.30.
364.  Новый журнал. 1970. №101. С.95.
367.  Новый журнал. 1970. №99. С.29.
371.  Возрождение. 1971. №228. С.43.
373.  Мосты. 1970. №15. С.46.
376.  Новый журнал. 1970. №101. С.95.
378.  Новый журнал. 1970. №98. С.111.
384.  Мосты. 1970. №15. С.47.
385.  Возрождение. 1971. №228. С.42.
388.  Новый журнал. 1970. №100. С.60.
392.  Новый журнал. 1970. №100. С.61.
398.  Новый журнал. 1970. №99. С.29.
402.  Новый журнал. 1970. №98. С.110.

Теплый вечер

28 мая 1974 года Кленовский написал Шаховскому: «У меня уже готов новый (десятый) сборник стихов; но я намерен сделать его “посмертным”, не издавать при жизни» (Переписка с Кленовским. С.298).
Решение свое он, однако, вскоре переменил и 18 августа 1974 года писал Топорковой: «У меня есть большая, очень важная для меня новость. Несколько моих литературных друзей уговорили меня, материально поддержав мое предложение, не откладывая издать новый (и несомненно уже последний!) сборник моих стихов. Предложение, конечно, очень разумное, т.к. чувствую я себя все хуже и хуже, и всякое может со мной случиться. Очень важно поэтому издать сборник уже сейчас, а не надеяться на всегда сомнительное его посмертное издание. Рукопись я уже послал в типографию вместе с первым денежным взносом. Мне обещано, что сборник будет издан быстро. Очень важно, если я смогу сам за всем присмотреть. Перед сдачей в печать пришлось еще внимательно проверить текст и внести в него порой немаловажные изменения. Называться будет сборник “Теплый вечер”, будет в нем 70 страниц, и войдут в него стихи, написанные в 1971–74 гг., т.е. после моего сборника “Почерком поэта”» (Письма Кленовского Топорковой. С.126). Месяц спустя, 18 сентября 1974 года, Кленовский жаловался на типографию: «Как и следовало ожидать, выход моей книги по вине типографии задерживается. Обещали сделать все быстро, даже “вне очереди”, а я еще даже корректуры не получил, хотя рукопись уже семь недель, как в типографии. Нервничаю, конечно, т.к. непременно нужно прокорректировать текст самому, а чувствую себя все хуже и хуже» (Письма Кленовского к Топорковой. С.126). 
29 сентября 1974 года о том же Кленовский писал Панину: «Моя главная новость: в печати находится новый мой, десятый (так сказать, “юбилейный”) сборник. История возникновения его скорее печальная: видя, как я сильно болею и все более “сдаю”, друзья настояли на том, чтобы я издал сборник сейчас, проследив за всем сам, и пришли мне для того материально на помощь. Конечно, это лучше, чем положиться на посмертное, всегда сомнительное и гадательное издание. Текст набран, я проделал первую корректуру, жду второй. Думаю, что книга выйдет из печати в ноябре. В ней на 70 страницах собраны 50 стихотворений, написанных после “Почерком поэта”, в 1971–74 гг., из них 20, написанных в нынешнем году, так как, к удивлению моих друзей и моему собственному, я, несмотря на постоянные боли, слабость и заботы, все это последнее время писал» (Письма Кленовского Панину. №207. С.187-188).
В ноябре 1974 года сборник был напечатан (в выходных данных был проставлен 1975 год). 21 ноября Кленовский написал Топорковой: «На днях послал Вам <…> один из первых полученных мною из типографии экземпляров моего нового сборника. Вскоре я должен получить большее их количество, и тогда начну рассылать книгу библиотекам, добрым знакомым, поэтам и т.д.» (Письма Кленовского к Топорковой. С.127). 4 февраля 1975 года жена Кленовского Маргарита Денисовна писала Шаховскому: «Получили ли Вы новый сборник Д.И. “Теплый вечер”, посланный Вам еще в ноябре <…> Писем, с восторженными откликами на его книгу, получаю отовсюду много, равно как и встревоженных запросов о его болезни, но отвечать на них не в силах» (Переписка с Кленовским. С.298).
Критика встретила сборник тепло. Юрий Терапиано счел, что «новая книга стихов Дм.Кленовского “Теплый вечер” органически связана со всей его предыдущей поэзией, и эта ценностность мироощущения поэта сама по себе замечательна. Ни о каких “этапах” и “развитии” тут говорить нельзя, вечная тема поэзии о любви, о жизни, о смерти столь неисчерпаема, что жизни не хватит воплощать ее, а Дм.Кленовский еще к тому один из тех поэтов, для которых «касание миров иных», ощущение связи горнего и дольнего и таинственного их взаимодействия возникает само собой, так как это и есть внутреннее содержание вечной темы. <…> За всем здешним, видимым, за красотой земли и за красотою всего прекрасного в мире Дм.Кленовский всегда ощущает непреодолимое влечение к скрытой, метафизической сути, к духовной подоснове бытия. Он избегает умствований и рассуждений на такую тему, но скрыто, по существу, его поэзия пронизана - не только “музыкой души”, но и музыкой духа, отблесками “оттуда”» (Терапиано Ю.  Новые книги // Русская мысль. 1975. 23 января. №3035. С.8–9).
Как всегда, восхищенной была рецензия Шаховского: «Дм.Кленовский вошел в зарубежную русскую литературу и, не сомневаюсь, вообще в русскую. Печать большой поэтической личности лежит на его стихах; не только формы, почерка, а и личности.
Бывает, что за стилистическими усложнениями и даже за мастерством мы не видим личности поэта. И так он ведет свою строчку, и иначе, и опускает и поднимает ее, и позванивает аллитерациями, а - поэзия только мошкой малой летает около стихов.
Если перегруженность притянутыми звуками и аллитерациями следует назвать вторым несчастьем поэзии наших дней, то первое несчастье?– это каскад различных предметов, обрушивающихся на строки стиха. Поэт сразу хочет весь мир обнять. Он, в наши дни, сверх меры отзывчив на мир, покрывая строки свои его предметами. И теряется неповторимость каждой вещи. А ведь поэт может многое вместить и в одну молнию, и в один весенний листок...
Кленовский свободен от таких перегрузок словесных и всякого перечислительного энтузиазма. Его поэзия гармонична, безупречно соразмерена, у него нет столпотворения ни вещей, ни звуков. Поэт говорит просто, иногда, словно, по-домашнему, но всегда торжественно о всем, даже о самом малом. Течет капля по капле его совершенный, строго ему принадлежащий стих <…> 
Слова его точны и прозрачны. Форма не уступает душе, и душа не играет формой. Достаточно поэту и малого, чтобы явилась поэзия. Это и есть - чудо. Конечно, в книге есть интонация прежних его сборников, но не как подражание себе, не как перепев, а всегда - новый стих.
И ангельская тема остается пред ним, как близость потустороннего мира, - реальность его большая, чем реальность “видимого” <…>
В книге “Теплый вечер”, десятой книге Кленовского, видно еще больше, как поэт уходит от второстепенного, трепетно смотрит вперед и всматривается в эту грядущую на него Большую Жизнь. Он выходит ей навстречу своей верой. <…>
Не только прочтите, но читайте Кленовского, этого большого лирика Зарубежья и России» (Странник.  «Теплый вечер» Д.Кленовского // Новое русское слово. 1975. 30 марта).
В восторженных тонах была выдержана и рецензия Екатерины Таубер: «Благородно-гармоническая линия Дм.Кленовского сохранена им от его первого сборника “След жизни” до только что вышедшей десятой книги стихов “Теплый вечер”. Главные темы его поэзии налицо. Во всех сборниках прежде всего связь с Пушкиным. Любовь к Гумилеву и Ходасевичу - временное. На фоне всего вырисовывается исполинская тень Пушкина. Дм.Кленовский подлинный классик Зарубежья. <…>
Связан он с Царским Селом - “городом муз”. Но судьба зарубежного поэта иная. “Странником гонимым” мерит он жизнь и все же думает: “Он русским живет поэтом / И другим бы не захотел”. Может быть, изгнанию обязан он и “прикосновением к мирам иным” <…>
Поэзия Кленовского жизнеутверждающая, “питающая”. Этим объясняется ее большой успех у читателей. И среди них есть люди, называющие его “христианским поэтом”» (Новый журнал. 1975. №119. С.274–275).

413.  Новый журнал. 1973. №110. С.102.
414.  Новый журнал. 1971. №104. С.28.
415.  Новый журнал. 1971. №105. С.138.
416.  Новый журнал. 1972. №107. С.76.
417.  Новый журнал. 1974. №115. С.19.
418.  Новый журнал. 1972. №109. С.97.
421.  Новый журнал. 1974. №115. С.19.
422.  Новый журнал. 1974. №114. С.35.
425.  Русская мысль. 1974. 28 ноября. №3027. С.8.
426.  Новый журнал. 1972. №108. С.72.
427.  Новый журнал. 1972. №106. С.102.
429.  Новый журнал. 1974. №116. С.93.
430.  Новый журнал. 1974. №114. С.36.
432.  Новый журнал. 1974. №116. С.94.
434.  Новый журнал. 1972. №109. С.98.
435.  Новый журнал. 1972. №107. С.77.
436.  Новый журнал. 1973. №111. С.47.
438.  Новый журнал. 1972. №107. С.77.
439.  Новый журнал. 1972. №108. С.72.
440.  Новый журнал. 1971. №104. С.28.
442.  Новый журнал. 1972. №107. С.76.
443.  Новый журнал. 1972. №109. С.97.
444.  Новый журнал. 1974. №116. С.92. Отзываясь на очередные номера «Нового журнала», Ю.Терапиано отметил: «В стихотворениях Дм.Кленовского чувство красоты природы русской и итальянской сочетается с ощущением метафизической подосновы мира и будущей судьбы, которая, быть может, ждет поэта потом» (Терапиано Ю.  «Новый журнал» книги 116 и 117 (Часть литературная) // Русская мысль. 1975. 20 марта. №3043. С.9).
445.  Новый журнал. 1971. №105. С.138.
446.  Новый журнал. 1973. №110. С.102.
447.  Новый журнал. 1973. №111. С.47.
449.  Новый журнал. 1972. №108. С.73.
453.  Новый журнал. 1972. №108. С.73.
456.  Русская мысль. 1974. 31 октября. №3023. С.7.
463.  Новый журнал. 1972. №106. С.102.

Последнее (1977)

Книга была выпущена вдовой поэта М.Д.Крачковской и снабжена ее примечанием: «Этот сборник вышел в свет после смерти автора, но, в предчувствии ее, был подготовлен им самим. В сборник вошли стихи, написанные Дмитрием Кленовским в 1975 и 1976 гг., когда он был тяжко болен и поражен слепотой».
Незадолго до смерти Кленовского его жена Маргарита Денисовна писала Шаховскому 18 марта 1976 г.: «Несколько слов о Д.И., ведь Вы о нем давно, по-видимому, ничего не знаете. Он совсем ослеп, стал совершенно беспомощным - приходится во всем решительно ему помогать. Все его болезни все быстрее осложняются и приносят ему становящиеся все мучительнее боли, от которых нет никакого избавления. Он невероятно ослабел и исхудал. Я продолжаю, конечно, сама ухаживать за ним, но, к несчастью, чувствую себя тоже все хуже, уже выбывала не раз из строя и тогда невероятно тревожилась, что станет с мужем без меня, ведь он тогда погибнет, так как настоящего ухода за больными, а, тем более, за слепыми, в нашем доме нет. Удивляюсь, что, несмотря на все вышеуказанное, Д.И. написал за это тяжелое время полтора десятка стихотворений. Кое-что пошло в 121-й номер “Н.Ж.” и будет опубликовано в дальнейших №№. Друзья называют это “подвигом”. И действительно, это подвиг, так как слепому писать стихи, как мы в этом убедились, необычайно трудно (чисто технически). Муж заносит строчки стихов вслепую на бумагу, но так неразборчиво, что я потом не могу их прочесть, и он теряет ход мыслей» (Переписка с Кленовским. С.304–305).
Вместо рецензий на книгу последовали некрологи и посмертные статьи, посвященные творчеству Кленовского в целом. 

465.  Новый журнал. 1975. №121. С.91.
466.  Новый журнал. 1976. №122. С.5.
468.  Новый журнал. 1976. №122. С.7.
469.  Новый журнал. 1977. №126. С.8.
470.  Новый журнал. 1977. №126. С.6. Этим стихотворением в журнале открывалась подборка под названием «Последние стихи Дм.Кленовского», сопровождавшаяся примечанием от редакции: «Мы получили эти стихотворения от его жены Маргариты Дмитриевны. Это - последние стихи Дм.Кленовского, написанные им незадолго до смерти. В своем письме М.Д. пишет, что Дм.Иос. хотел, чтобы эти его стихи были напечатаны в “Новом журнале”». Через год стихотворение вновь было опубликовано в том же издании: Новый журнал. 1978. №131. С.53.
471.  Новый журнал. 1976. №124. С.30.
472.  Новый журнал. 1976. №125. С.5.
473.  Грани. 1976. №100. С.25–26.
474.  Новый журнал. 1976. №122. С.5.
476.  Новый журнал. 1977. №126. С.9.
478.  Новый журнал. 1975. №121. С.92. О журнальной подборке, открывающейся этим стихотворением, Ю.Терапиано отозвался очень высоко: «Два стихотворения Д.Кленовского глубоки и просветлены подлинным чувством и мастерски сделаны. В первом из них нежный лиризм и память о том, что было самое дорогое в прошлом, во втором он говорит о поэте, стихи которого находят всегда отзвук в другой душе» (Терапиано Ю.  Новый журнал, книга 121 (часть литературная) // Русская мысль. 1976. 11 марта. №3094. С.10–11).
480.  Новый журнал. 1977. №126. С.7.
481.  Новый журнал. 1977. №127. С.59.
482.  Грани. 1976. №100. С.27–27.
483.  Новый журнал. 1976. №123. С.50. Обозревая очередной номер журнала, Ю.Терапиано особо отметил это стихотворение: «Д.Кленовский, никогда не соблазнявшийся модернизмом, в последнее время находит какие-то особенно свежие и неожиданные образы и интонации» (Терапиано Ю.  «Новый журнал», книга 123 (часть литературная) // Русская мысль. 1976. 30 сентября. №3119. С.8–9).
484.  Новый журнал. 1976. №124. С.30.
485.  Новый журнал. 1977. №126. С.6. Через год стихотворение вновь было опубликовано в том же издании: Новый журнал. 1978. №131. С.53.
487.  Грани. 1976. №100. С.24–25.
491.  Новый журнал. 1976. №122. С.6.

Стихотворения, не включавшиеся в сборники

492.  Новый журнал. 1998. №213. С.123.
493.  Встречи (Филадельфия). 1997. №21. С.39. В составе публикации Эллы Бобровой «Неизвестные стихи Дмитрия Кленовского раннего немецкого периода».
494.  Встречи (Филадельфия). 1997. №21. С.39. В составе публикации Эллы Бобровой «Неизвестные стихи Дмитрия Кленовского раннего немецкого периода».
495.  Новый журнал. 1998. №213. С.125.
496.  Новый журнал. 1998. №213. С.129–130.
497.  Новый журнал. 1998. №213. С.123–124.
498.  Новый журнал. 1998. №213. С.127–129.
499.  Новый журнал. 1998. №213. С.122–123.
500.  Новый журнал. 1998. №213. С.132–133.
501.  Новый журнал. 1998. №213. С.127.
502.  Встречи (Филадельфия). 1997. №21. С.40. В составе публикации Эллы Бобровой «Неизвестные стихи Дмитрия Кленовского раннего немецкого периода».
503.  Грани. 1951. №11. С.89.
504.  Новый журнал. 1998. №213. С.126.
505.  Новый журнал. 1998. №213. С.129.
506.  Новый журнал. 1998. №213. С.130.
507.  Новый журнал. 1998. №213. С.130–131.
508.  Новый журнал. 1998. №213. С.131–132.
509.  Грани. 1950. №8. С.94.
510.  Новое русское слово. 1951. 8 апреля. №14227. С.8.
511.  Новый журнал. 1953. №32. С.128–129.
512.  Грани. 1954. №21. С.33.
513.  Грани. 1956. №31. С.50. Рецензируя номер журнала с подборкой стихов Кленовского, Ю.Терапиано писал: «После долгого перерыва стихи Д.Кленовского опять помещены в “Гранях”. Все эти стихотворения, помеченные 1956 годом, - их пять, - обладают теми же достоинствами и недостатками, на которые мне и прежде приходилось указывать. К достоинствам относятся: стройность композиции, ясность, несколько приглушенный, но почти всегда приятный “напев”, красивые образы.
К недостаткам, прежде всего, относится его какое-то роковое пристрастие к неудобоваримым сочетаниям <…> Менее удачны - первое стихотворение в цикле “Тот день? Он мне давно не нужен” с намеком на какую-то греховность, что выражено не “жгущими”, а как раз условно-холодными, почти что вялыми словосочетаниями» (Терапиано Ю.  «Грани», выпуск 31-й // Русская мысль. 1957. 12 января. №1003. С.4–5). В два из раскритикованных Юрием Терапиано стихотворений Кленовский внес изменения, а остальные три не стал включать в сборники.
514.  Грани. 1956. №31. С.50–51.
515.  Грани. 1956. №31. С.51–52. Включая цикл «Стихи о Петербурге» в сборник «Уходящие паруса» (см. №236–237 основного текста), Кленовский заменил первое стихотворение цикла другим («На Каменноостровском - тишина…»). Второе стихотворение цикла осталось тем же («Не петербургским сизокрылым днем…»), дата в книжной публикации заменена на 1957.
516.  Возрождение. 1967. №191. С.47.

Приложение

Еще в «Палитре» сообщалось, что автор готовит к печати две новых книги: перевод из Анри де Ренье «Сельские и божественные игры (часть I: флейты Апреля и Сентября)», а также «Свадебное путешествие Арлекина и Коломбины в далекие русские страны». Издателям, однако, вскоре стало не до Коломбин. Была подготовлена к печати и новая книга стихов «Предгорье», которая должна была выйти в издательстве «Петрополис» (Кленовский Д.  Автобиография // Современник. 1978. №37–38. С.191). 
Несколько строк, появившихся в августе 1922 года в берлинском журнале А.С.Ященко под рубрикой «Судьба и работы русских писателей, ученых и журналистов за 1918–1922 год», были, вероятно, последней информацией о нем, дошедшей в те годы до эмигрантских кругов: «Дм.Крачковский, поэт, живет в Харькове (Пушкинская 54). В Петерб. в изд. “Петрополис” выходит вторая книга его стихов “Предгорье” и перевод “Сельских и божественных игр” Анри де Ренье. В настоящее время работает над “Динамикой современного русского стиха” и над книгой “Трое ушедших (Лозина-Лозинский, Татьяна Ефименко и Н.Гумилев)”» (Новая русская книга. 1922. №8. С.36). Ни одному из этих замыслов не суждено было осуществиться. 
20 марта 1950 года Кленовский сообщал в письме Н.Н.Берберовой основные вехи своей литературной биографии: «В 1917 г. в Петербурге вышла моя, еще совсем беспомощная и “детская” книга стихов. Ее, впрочем, очень похвалил в “Речи” Юр.Айхенвальд. Затем, в период литературного НЭП’а, в 1922, изд-во “Петрополис” приняло мою вторую книгу стихов и мой перевод книги Henri de Regnier “Les Jeux Rustiques et Divins”. Я даже получил тогда очень лестное письмо от Кузмина. Но напечатать меня не успели, с тех пор и до 1945 г - я молчал» (N.Berberova Papers. Hoover. Nikolaevsky Collection. Box 401).
Рукописи «Предгорья» и переводов из Ренье, однако, сохранились в архиве Г.П.Струве (Hoover. Gleb Struve Papers. Box 97. Folder 2, 3) и публикуются целиком по копиям с оригиналов с разрешения архивной дирекции Гуверовского института.

Предгорье (1922)

Присланная Кленовским и сохранившаяся в бумагах Г.П.Струве рукопись книги «Предгорье», по которой печатается текст в настоящем издании, представляет собой чистовую машинопись (первая копия) с правкой автора от руки, каждое стихотворение напечатано на отдельном листе и сопровождается вверху колонтитулом: «Д.Кленовский. “Предгорье”». Судя по тому, что используется не настоящая фамилия, а псевдоним, машинопись была сделана уже в пятидесятые, если не в шестидесятые годы (на более ранних рукописях сороковых годов автором значится еще Крачковский). 
527.  В рукописном варианте разночтения в строках 5 («Мы возвращались с звездных башен») и 15 («Юнга, поющий о кораллах»).
541.  В рукописном варианте заглавная строка стихотворения «Пока ложится медленная пена».
555.  Через пять лет после смерти Кленовского Г.П.Струве извлек это стихотворение из присланной в свое время машинописи книги «Предгорье» и опубликовал, в обстоятельном предисловии подробно рассказав об их переписке, продолжавшейся четверть века (в общей сложности с 1952 по 1977 г. Кленовский написал Струве около 500 писем), а также упомянув о хранящейся у него рукописи подготовленной, но не вышедшей книги: Неизвестное стихотворение Дм.Кленовского: Еще к 60-летию смерти Н.С.Гумилева / С комментарием Г.П.Струве // Русская мысль. 1981. 22 октября. №3383. С.10.

Непубликовавшиеся стихи из архива

В бумагах Г.П.Струве вместе с отпечатанной на машинке чистовой рукописью «Предгорья» сохранились 18 больших нестандартных листов бумаги, на двенадцати из которых переписаны от руки (мелким почерком, в подбор) переводы из Ренье, а на остальных шести - стихи, из которых вошла в «Предгорье» лишь часть. На каждом листе сверху помета: «Стихи Д.Крачковского». На одном листе позднейшая помета другими чернилами: «Написано между 1917 и 1922 гг.».
Исходя из того, что рукопись выполнена на таких же листах бумаги, что и переводы из Ренье (теми же чернилами и таким же мелким почерком), можно предположить, что и эта подборка была подготовлена осенью 1943 г.
569.  Алексей Константинович Лозина-Лозинский (полная фамилия Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский; 1886–1916) -поэт, прозаик, переводчик, критик, автор пяти поэтических сборников (подписывался также псевдонимом Любяр). Его ранняя смерть так потрясла Кленовского, что он намеревался писать о нем наравне с Гумилевым в книге «Трое ушедших» (см.: Новая русская книга. 1922. №8. С.36).

Анри де Ренье. Сельские и божественные игры (1922)

Рукопись перевода книги Ренье, сохранившаяся в бумагах Г.П.Струве, занимает двенадцать больших листов и в конце сопровождается пометой: «Эти переводы сделаны в 1910–1925 гг. Это почти полный перевод книги французского писателя Henri de Regnier “Les jeux rustiques et divins” (Анри де Ренье. Сельские и божественные игры). Книга была принята к изданию в 1922 г. издательством “Петрополис” в Петербурге, но ввиду ликвидации издательства не вышла. Хотя переводы были окончательно отделаны для издания, переписывая их сейчас, вижу, что они нуждаются еще в дальнейшей шлифовке, которую сейчас я не могу произвести. Переводчик Д.Крачковский 27.10.43 ».
Две переведенные главки из Ренье («Коня среди болот провел я под уздцы…» и «Намек о Нарциссе») появились в журнале (Русская мысль. 1916. №3. С.81–82), вторая из них в сопровождении еще четырех была включена в «Палитру» (№43–47 основного текста), но в приложении воспроизводится вся книга в том составе и редакции, в каком она сохранилась в бумагах Г.П.Струве.

Другие переводы

Из Максима Рыльского 

«А где-то есть певучий Лангедок…» . - Антология украинской поэзии в русских переводах / Под ред. А.Гатова и С.Пилипенко. Вступ. ст. А.Белецкого. [Киев]: Государственное издательство Украины. 1924. С.169. Подп.: Д.Крачковский; - то же: Поэзия народов СССР: Сборник / Составитель С.Валайтис. М.: Московское товарищество писателей, 1928. С.34.
«В горах, среди утесов и снегов…» . - Антология украинской поэзии в русских переводах / Под ред. А.Гатова и С.Пилипенко. Вступ. ст. А.Белецкого. [Киев]: Государственное издательство Украины. 1924. С.170. Подп.: Д.Крачковский.
«В полдневный час, в день сбора винограда…» . - Там же. С.172.
«Розы покрыли, как снег, наше брачное ложе. Киприда…» . - Там же. С.171.

Из Анри де Ренье 

«И день окончился той желтою луною…» . - Hoover. Gleb Struve Papers. Box 97. Folder 3.